Есть фильмы, которые посмотришь раз, и следует – реально следует! – посмотреть второй раз, а то и третий. Пересмотреть сразу, пока не забылось. Чтобы отсканировать каждую деталь и каждое движение характеров. Посмею сказать, что «СЛОВО ПАЦАНА. КРОВЬ НА АСФАЛЬТЕ» как раз из таких фильмов. Что бы вам ни говорили те, которым в сериале привиделась пропаганда преступности или воспевание «зверья», «гопоты», «быдла». Эти люди сериал не смотрели, я уверен. Они ограничились фрагментами, трейлерами и кинообзорами.
Это фильм о справедливости. О злой, жёсткой, беспощадной справедливости. Этакой глубинной, базовой, естественной, первобытной справедливости. Ну, знаете – это когда забросят людей на необитаемый остров или в пустыню, в тайгу или в непролазные снега. Жить – невозможно, а выживать – надо. По одному там не выжить, а всем вместе – вот только так. Стаей. По стадной, дикой, варварской справедливости.
Бросьте… Не браните уличных пацанов «зверьём» и «быдлом»… Мы же сами эту пещерную, дикую справедливость носим в самих себе.
Вот, прибиваешься ты к стае, а тебя испытывают: бьют без жалости смертным боем. Ты выстоял, не лёг на землю, не запросил пощады, не убежал, не позвал на помощь? Значит, ты – свой, ты принят. Справедливо? Ну, да. Ведь это только поздние герои, всякие там Рокки, Рембо да Джеки Чаны сплошь были индивидуалисты и только сами за себя. А мы именно такой командный коллективизм в себя и впитывали.
Так вот он – во всей варварской своей красе! Струсил, заюлил, подвёл стаю, нарушил её коллективные принципы? Значит, расплачивайся на месте, и плати кровью. Хорошо, если только кровью, а не презрением и изгнанием. Справедливо? Ну, безусловно же. Мы же воспитаны, вскормлены на трёх мушкетёрах, да Тимурах с его командами, да на рыцарях Айвенго, когда кровь за кровь, плечом к плечу, все за одного.
Влип, попал, залетел? Ждёшь, когда выручат? Так, выручат же. Ну, да, и шапку, и куртку с себя снимут, когда ты замёрз. Справедливо? Да распрекрасная справедливость-то! Не поспоришь. Та самая. Которая «плечом к плечу». Опять же Дисциплина! Верность группе. Подчинение старшим. Воспитание младших. Что? Разве не этого мы хотели?
Блин, почему ж лицо у этой справедливости такое уродливое…
Такая – животная! – справедливость была необходима в дикости, на заре истории, при бородатых варварах. При всех этих Чингачгуках и Чинхисханах, Ромулах, и Хлодвигах, и Вещих Олегах. Тогда закон джунглей был единственным благом. Тогда из диких «понятий» и «сходок» вожаков и бойцов вырастало право и закон, из самочинной расправы – юстиция, из «пахана» (извините, вождя) и «авторитета» – государь, царь, правитель.
Ветхозаветный принцип «око за око и зуб за зуб» был единственным регулятором жизни и способом выживания целого племени, орды, варварского коллектива. Для выживания первобытных племён такие «группировки» с первобытными «пацанскими» нормами были благом. Иначе не выжить. Иначе смерть – в одиночку, от голода и истощения.
Парадокс! Уголовник Кащей из фильма, бывший вожак «улицы» с арестантскими замашками, отказавшийся «воевать» с соседней группировкой из-за погибшего пацана, стоит на целую ступенечку выше этого описанного примитивного права. Он, этот урка, этот преотвратный человек, талантливо сыгранный Никитой Кологривым, привносит в «стаю» архетип более высокий. Это уже, понимаешь ли, первобытная дипломатия, выстраивание договоров с соседями.
Но «улица» до второй ступеньки ещё не доросла. «Улица» вполне себе ещё первобытна.
Вопрос: почему «группировки» стали реальностью не где-то там – в пещере, в тайге, – а у нас, в мегаполисе? Откуда вылезло это понятие дикой справедливости – орудия выживания? Из генной памяти, что ли? Чего ради понадобилось воссоздавать тот дикий зародыш закона да ещё и рваться к нему, этому уродливому зародышу, всей шкурой и всей душой уличного пацана?
Не потому ли, что все эти последние пионеры, несостоявшиеся комсомольцы, отличники и двоечники жили как Пятницы на острове, как Маугли в лесу… В самом деле! Если в обществе вокруг существовала бы поддержка и справедливость, то незачем было бы создавать её дикий и первобытный суррогат.
«Вы сами-то во что верите?» – бросает молоденькой милицейше пацан. С вызовом бросает, имея в виду, что не верят они оба (милицейша и юный уголовник) ни в школу, ни в милицию, ни в комсомол. «А ты прямо думаешь, что твои придут тебе на помощь?» – парирует она. А пацан в ответ искреннее: «Конечно!» – он убеждён, он пропитан своей иллюзией.
Той самой иллюзией – о мушкетёрах и верной команде.
История с Айгюль показывает, что всей этой уличной солидарности и пацанской справедливости – грош цена. Ржавый покоцанный грош.
Довелось глянуть, что пишут про историю с Айгюль в сети – особенно на женских страничках… В ключе, что Айгюль, мол, сама во всём виновата, по счастью, мало кто высказывается. Тем не менее, женщины-блогеры из моего поколения (а у нас 1989 год – год действия фильма – как раз и пришёлся на пик нашей подростковой бесячести) чуть ли не в один голос поспешили заметить, что уж они-то, в отличие от этой Айгюль, с гопотой не гуляли! Уж они-то «пацанов» и прочую шпану сходу вычисляла по стрижкам, курткам, шапкам. Ну, разве что разок чуть было не пошли, но им мама сказала… тётя сказала… школа сказала…
А почему вообще эта Айгюль, возмущаются леди-блогеры, не сказала о преследовании родителям, учителям, милиции?
Так в том-то и дело…
В том-то и дело, что рядом с этими дамами, пишущими отзывы на «Слово пацана», стояли мамы, а также тёти, а также много кто ещё. Но рядом с бедной Айгюль не оказалось НИКОГО, несмотря на наличие у неё и мамы, и папы, и школы, и милиции в полном комплекте, а заодно всего, о чём пишущие дамы не упомянули, включая комсомол и пионерскую организацию.
Айгюль была одна-одинёшенька. Как в джунглях.
Разумно отмечают, что слово пацана – оно именно для пацанов, а девушки в контекст «пацанских» понятий не входят. Они – вещь. А если вещь испортилась, сломалась, осквернилась, зашкварилась, то туда ей и дорога. Никто за неё не встанет.
Верно. Пещерная справедливость – это, увы, не про женщин. Женщина там – объект. Предмет владения и похвальбы. Так – у дикарей, уголовников, гопоты, «пацанов», «улицы». Именно так – в пещере, в джунглях, в пустыне, на диком острове. Но… Но уж, наверное, во всяком случае не в городе Казани образца позднесоветского и ещё такого социалистического 1989 года?
Или и там тоже?
Разве старший опер Ильдар, майор милиции, к любимой своей женщине (матери одного из «пацанов») отнёсся, когда она заболела, как-то иначе? Разве не как к вещи да к тому ж ещё и сломанной? «Какая баба… Была!» – и всё. Сочно сказано. Ну, прям по-пацански.
А что школа, одноклассники, учителя отнеслись к Айгюль по-другому? Да точь-в-точь также. Травля, отторжение, презрение.
Родные её отец с матерью, как случилась беда, оказались вообще наипервейшими сволочами. В уме не укладывается, как можно было к своей же дочери отнестись как к зачумлённой и прокажённой... Они и довели дочь до трагедии.
Не знаю, чего в таком отношении к поруганной дочери больше – пресловутой "национальной специфики" или обывательского мещанства, но именно поступки родителей, а также действия всех институтов (школы, милиции, комсомола) и явились показателем гнилостности морального духа времён агонии соввласти.
Кто так не считает, тот пусть найдёт другие причины их слов и поступков. Я не нашёл. Для меня всё это – за гранью добра и зла.
А если грани добра и зла стёрты, если законные институты общества не несут ни защиты, ни справедливости, то и не удивляйтесь, что «улица» берётся воссоздавать зародыш государства и дикой справедливости заново – с круговой поруки и уродливого первобытного права.
Подписывайтесь на мой канал
Историометр – это прибор для измерения человеческих историй. А также Истории всего Человечества. Историометр – это творческий блог писателя Максима Фороста. Историометром можно измерить любые мысли, книги, события, фильмы, фантазии.