Дождь перестал, но улицы Саратова блестели, будто их начистили до зеркального блеска. Алексей, припарковавшись у закрытого ларька с шаурмой, протирал лобовое стекло изнутри, когда телефон пиликнул новым заказом. Он прищурился, глядя на экран — на очках остался жирный след от бутерброда, который он ел на ходу. Адрес был в Заводском районе, минут сорок езды. Алексей чертыхнулся, заметив, что стрелка топлива мигает на нуле. «Только этого не хватало», — пробормотал он, швыряя тряпку на пассажирское сиденье, где она приземлилась на смятый чек от заправки. В салоне пахло влажной обивкой и дешёвым ёлочным освежителем, который болтался на зеркале заднего вида.
Он уже выезжал на улицу Чернышевского, когда в голове всплыло воспоминание — резкое, как укол. Его дочь, Катя, лет десять назад, сидит на кухне, молча рисует что-то в тетради, пока мать кричит: «Ты хоть раз можешь нормально поговорить?» Катя тогда не ответила, только сильнее сжала карандаш. Алексей не вмешался — он вообще редко вмешивался, а потом жалел. Теперь Катя звонит раз в месяц, и он каждый раз слышит в её голосе ту же тишину. Он мотнул головой, прогоняя мысли. Дорога ждала.
На точке, у аптеки с мигающим зелёным крестом, стояла девушка. Лет двадцать, не больше, в тонком сером пальто, которое выглядело слишком лёгким для ноября. Волосы собраны в неряшливый пучок, в руках — маленький чёрный клатч, прижатый к груди, как будто она боялась его потерять. Алексей притормозил, опустив стекло:
— На Орджоникидзе?
Она кивнула, едва шевельнув губами. «Здравствуйте», — сказала тихо, почти без интонации, и забралась на заднее сиденье. Дверь закрылась мягко, с лёгким щелчком — осторожно, словно она не хотела шуметь.
Алексей взглянул на неё в зеркало заднего вида, трогаясь с места. Лицо бледное, глаза уставлены в окно, где город расплывался в полосы света и тени. Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, клатч теперь лежал рядом. Что-то в её молчании напрягало — не страх, а какая-то пустота, будто она была здесь, но мысли её где-то далеко. Он откашлялся, пытаясь разогнать тишину:
— Долгая ночь, да?
Она не ответила, продолжая смотреть в окно. Алексей пожал плечами, сворачивая на Ново-Астраханское шоссе, где дорога расширялась, а фонари отбрасывали оранжевые блики на мокрый асфальт. Радио он не включил — после прошлого клиента, который ворчал на «попсу», решил, что тишина лучше. Но эта тишина была густой, почти осязаемой, прерываемой лишь гулом мотора и редким скрипом дворников, смахивающих остатки дождя.
Он снова посмотрел на неё. Пальто расстёгнуто, под ним — чёрный свитер, простой, без узоров. Ни колец, ни серёжек, только тонкая цепочка на шее, блеснувшая в свете фонаря. На коленях — телефон, экран вдруг загорелся, без имени звонящего. Она быстро нажала кнопку, заглушив вызов, и её губы дрогнули, будто она сдерживала вздох. Алексей почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он вспомнил Катю — как она в пятнадцать лет отключала телефон, когда ссорилась с матерью. «Не хочу слышать», — бросила она тогда, а Алексей только развёл руками. Теперь он гадал: эта девушка — она убегает от кого-то? Или возвращается туда, где её не ждут?
Город плыл за окном — пустые остановки, закрытые кофейни, бродячая собака, трусящая вдоль обочины. Неоновая вывеска круглосуточного ломбарда мигала, отражаясь в лужах, а вдалеке прогрохотал грузовик, уходя в ночь. Алексей заметил, как девушка чуть повернулась, когда навигатор пробубнил: «Через двести метров поверните направо». Её пальцы сжали клатч, но она тут же отпустила, будто спохватившись. Он решил попробовать ещё раз:
— Погода, конечно, не подарок. До Орджоникидзе минут тридцать, если без пробок.
Она кивнула, едва заметно, но снова промолчала. Алексей почувствовал лёгкое раздражение — не на неё, а на себя. Что он лезет? Может, ей просто не хочется говорить. Но что-то в её позе, в том, как она смотрела в одну точку, не давало покоя. Он вспомнил историю, которую рассказывал напарник, Серёга: вёз как-то девушку, которая всю дорогу рыдала, а потом призналась, что уходит от парня, который её бил. Алексей тогда только хмыкнул, а теперь думал: вдруг эта тоже от кого-то бежит?
Машина ехала по улице Барнаульской, где фонари горели реже, а дома — старые хрущёвки — казались спящими, с тёмными окнами. В салоне было тепло, но девушка вдруг запахнула пальто, будто ей стало холодно. Алексей заметил, как из клатча, когда она его открыла, чтобы достать платок, выпал маленький листок — сложенный пополам, с уголком, похожим на билет. Она быстро нагнулась, подобрала его и сунула обратно, но Алексей успел разглядеть что-то напечатанное — может, расписание, может, фотография. Он не спросил, хотя любопытство кольнуло. Вместо этого сказал:
— Если что, могу остановиться у магазина. Воды там, или ещё чего.
— Не надо, — ответила она, впервые за поездку, но так тихо, что он едва расслышал. Голос был хрипловатый, как будто она давно не говорила.
Алексей кивнул, чувствуя, как внутри растёт тревога. Он вспомнил, как однажды вёз женщину, которая всю дорогу молчала, а потом, у подъезда, разрыдалась, сказав: «Я только что маму похоронила». Тогда он не знал, что делать, просто выключил счётчик и подождал, пока она уйдёт. Но эта девушка не плакала — она была как замороженная, и это пугало больше. Он гадал: может, она только что с кем-то рассталась? Или едет туда, где её никто не ждёт? Он вспомнил Катю — как она однажды призналась, что боялась возвращаться домой, потому что мать «всё время орёт». Алексей тогда не нашёл слов, а теперь жалел, что не обнял её, не сказал, что всё наладится.
Дорога тянулась — спальные районы, где фонари стояли далеко друг от друга, а тротуары тонули в тени. Алексей заметил, как девушка чуть вздрогнула, когда мимо проехала скорая, завывая сиреной. Её рука потянулась к телефону, но замерла. Он решил больше не лезть — пусть молчит, если хочет. Но мысли не отпускали. Он вспомнил, как сам однажды ушёл из дома — лет в семнадцать, после ссоры с отцом. Ночевал у друга, думал, что всё, начнёт новую жизнь. А утром вернулся, потому что понял: бежать некуда. Но эта девушка… куда она едет?
На Орджоникидзе дома стояли плотнее — панельки, перемешанные с новостройками, где свет горел только в паре окон. Алексей свернул во двор, как указал навигатор, и притормозил у подъезда — серого, с облупленной краской. Девушка открыла клатч, достала деньги — ровно, без сдачи — и сказала:
— До свидания.
Голос был таким же тихим, но теперь в нём мелькнула тень усталости. Она вышла, аккуратно закрыв дверь, и пошла к подъезду. Алексей смотрел, как её силуэт растворяется в свете фонаря. Вдруг дверь подъезда открылась, и оттуда вышел пожилой мужчина — в старом пальто, сгорбленный. Девушка остановилась, потом бросилась к нему, обнимая так крепко, что её плечи задрожали. Алексей не видел её лица, но по тому, как она прижалась к старику, понял — она плачет.
Он отвернулся, чувствуя ком в горле. Машина стояла, двигатель тихо урчал, а навигатор молчал, не предлагая новых заказов. Алексей не знал, кто этот мужчина — отец, дед, сосед. Не знал, почему она молчала, почему бежала или возвращалась. Но эта сцена — девушка, обнимающая старика под фонарём, — врезалась в него, как фотография, которую не сотрёшь. Он тронулся, выезжая из двора, и подумал о Кате. Завтра он ей позвонит. И не будет молчать.
Если вам понравилась история, поставьте лайк и подпишитесь на канал. Это поможет мне в продвижение канала. Спасибо за прочтение и хорошего времени суток.
