Апрель в этом году самый холодный из того, что я помню. Даже снег, выпавший в Краснодаре – странно донельзя. Цветет абрикос, в такое время всегда холодно, но не до такой же степени, чтобы в Москве можно было лепить снеговиков и кататься на санках. На нашем юго-востоке Донбасса снег, укрывший нас седьмого апреля, искренне удивил даже построивших гнездо ворон.
Вчера была самая родительская из суббот, потому как, не попав из за дождя субботой ранее, в эту я съездила в Кутейниково. Семь тридцать из дома, восемь тридцать от Мотеля автобусом Донецк-Амвросиевка до моего родного поселка, где все проведенное детство прочно сидит в памяти, услужливо подбрасывая сюжеты: вот я утром еду на велосипеде за молоком с бидончиком. Бабушка вскипятит его, остудит и опустит в бассейн – выкопанное хранилище дождевой воды, холодное и доступное в селе при неимении холодильника. Холодильник у бабушки появился, когда мама и папа купили себе большой Донбасс (значит году в восьмидесятом) и отдали свой рабочий старый бабушке Анисье. До этого – подвал, бассейн (почему-то) и ночная летняя прохлада, когда борщ стоял просто на улице. К молоку бабушка напечет пирогов с фруктами, если уже что-то поспеет. Я помню, как собирала ей даже терн для пирогов или вареников, не помню точно. Это сейчас мы привыкли зайти в супермаркет и взять в любое время года любые овощи и ягоды, в то время такого и близко не было, тем более в поселке. Все было в сезон.
Из всего этого остались одни воспоминания - хорошие, теплые, солнечные, детские, неповторимые. Нигде в этом мире нет рук, ласковее, чем у бабушек. И когда бабушек не стало, я поняла, что детство мое закончилось. Анисья Павловна Котышева (Ершова), на которую я так похожа, умерла в 1995 году, без меня ее хоронили, я приехала из своей Якутии уже позже, а до приезда моего к ней она снилась мне каждый день. Снилась мне и в трудное для меня время и помогла словом, пробудившим меня от тяжести времени. Маленькая сухенькая и старенькая на моей памяти всегда – она 1904 года рождения- она была моим настоящим другом, и любовь к ней с ее уходом не умерла. Дедушка Елизар Николаевич умер в 1970, я помню только его образ в окне больницы Калинина, где он лежал. Получается, бабуля жила двадцать пять лет вдовой, и теперь они вместе в одной оградке.
У дедушки растет вишенка, а у бабушки зацветает тюльпан и много ирисов. Садил ли их папа или это самосев, я не знаю. Папы тоже уже четыре года как нет. Он и старший брат рядом с родителями, что в моем понимании очень и очень правильно. Приехав, я быстро навела у них тот возможный порядок, что по времени и силам был мне доступен. И пошла к мамуле. Мамочки нет уже два года, сирень снова попыталась закрыть подход к ней, хорошо, что я в декабре приезжала и расчистила дорожку. В этот раз всю поросль я вырезала секатором без сожаления. Повязала на крест белый шарф, который сын купил мне в Казанском сборе Санкт-Петербурга, а в него вставила привезенные ромашки. Прикопала то, что просил братик, пошла к маминому папе – Никифору Иосифовичу Малову. Я всегда всех их проведываю. Только в этот приезд я у дедушки, которого не стало еще в 1985 году, я даже не смогла подойти, так разросся терновник от его сестрички Акулины Иосифовны и ее мужа (бабушки Кили не стало в 1978).
Но я приехала во всеоружии. Тяпка, секатор и отличная пила были в этот раз моими помощниками, не хватило разве что грабель. Дедушка Никиша ветеран ВОВ, мне показалось неправильным, что в канун восьмидесятилетия Победы все будет запущено. Я здесь и могу своими руками навести порядок, а все другие внуки как хотят – в этом деле каждый решает сам, что, когда и как делать. Дольше всех я была у дедули – резала и пилила колючий острый терновник, приводила в порядок последнее пристанище дедушки Ники, на которого я похожа и мемуарами, и спортивным пристрастием к пешим прогулкам, и даже образованием – дедушка работал бухгалтером. Я дралась с терновников, а он, защищаясь, дрался со мной в ответ. Исколотые руки сквозь перчатки полбеды: пару раз колючки попадали в лицо и прямо в глаз. Я смеялась, говоря ему, что он бессилен перед моим желанием срезать его и сделать подступ к дедушке доступным. Ветки, которые я спиливала были в два раза выше меня, цеплялись за оставшиеся, когда я тащила их в большую общую кучу. В этот приезд я уже не была там одна, как в начале декабря прошлого года – приезжали на машинах и велосипедах и убирали везде. По старой сельской привычке мы здоровались, не зная друг друга. Это казалось мне таким милым и правильным, так это там было всегда.
Собирался дождик. Я пилила, резала терн и просила его подождать, пока я закончу, потому что я все равно не уйду, не приведя дедушку в порядок. Дождик потерпел, спасибо. Терн смирился с мои напором, колол меня уже почти обреченно, на что я не обращала внимания. Порядок у маминого папы получился более задуманного. Обидно только за рассыпающийся памятник, но это уже сложнее. Мамин брат дядя Валера ставил его, и все годы было нормально. Но памятник Елизара Николаевича с 1970 года стоит, а у Никифора Иосифовича с 1985 рассыпается, почему мне непонятно. Качество стало хуже? Не понять и почему три сына не поставили маме памятник – у бабушки Анисьи могила всегда была с одним деревянным крестом, которого тоже уже нет. На кресте не было даже никаких дат. Может виной тому те самые тяжелые девяностые, когда ее не стало, которые тяжелым катком прошлись по всему постсоветскому пространству, в том числе и по Украине. Теперь всех трех сыновей бабушки и дедушки Котышевых, а также их жен нет, спросить не у кого. В моих планах поставить родителям в этом году памятники, сделать все для всех я одна точно не смогу. Но очень бы хотелось. Видеть неухоженность мне неуютно, я здесь в Донецке одна, все разъехались, а двоих моих двоюродных братьев уже и нет в живых. Если не дети – то шестеро внуков могли бы позаботиться о памяти бабушки. Только все живут своей жизнью, решают свои вопросы, до ушедших ли им. Мой папа, доживая в Кутейниково в родительском доме, всегда приводил в порядок ВСЕ погосты. Даже тещи, которую никогда не видел, а мамина мама умерла в 1946 году, это ее сирень прячет от посторонних глаз нашу Олечку. Мы постарались упокоить ее примерно рядом, потому что за давностью времени пропала оградка и спряталась сама горка с крестом.
Закончив у Маловых и погасив у мамули лампадку, я вернулась к Котышевым – у бабушки и дедушки лавочка, где можно было присесть. Что я и сделала впервые за четыре часа этого трудомарафона. Налила себе горячего зеленого чаю из термоса и разговаривала со всеми: плакала, смеялась, вспоминая детство и сложности, просила их всех, так как они ближе к Богу, помочь нам прожить тут правильно и созидательно, просила здоровья своей дочери… Тучки набегали все больше, темнело небо нам моим родным поселком, но мне было удивительно хорошо – и от проделанной работы, и от того, что я рядом с ними всеми, будто снова в детстве. Когда, попрощавшись, пошла на остановку ждать автобус, дождик таки пошел. Хорошо, что я одела теплое пальто с биркой авиакомпании «Победа», выпросив его у Светочки. Ей давно выдали новое, а это так чудесно грело меня на автобусной остановке, новенькой и раскрашенной в цвета российского триколора. Россия зашла после признания и освоила не только эту дорогу, заменив разбитое в ямах от снарядов и времени дорожное покрытие. По этой дороге жизни от нас и к нам через Ростовскую область сегодня и можно приезжать и уезжать. Надеюсь, что со временем в нашем миллионнике таки будет полноценное железнодорожное сообщение, как и авиаперевозки.
Суббота двенадцатого апреля это день космонавтики. Накануне я нашла на ступеньках маршрутки кем-то потерянный брелок в виде маленького белого космонавта в костюме и шлеме. Теперь он летает со мной по всем моим кратковременным полетам по Донецку и области.
Для меня погружение в атмосферу родного поселка и есть тот самый мой личный космос, в нем и запахи, и ощущения, и воспоминания – все уникально. А к дедушке теперь можно подойти, терн не пускал – но я с ним расправилась без сожаления, хоть резать и пилить набирающие цвет ветки было больно все равно. Носила их и складывала, по пути вырезая дорожку. На днях не стало Ричарда Чемберлена – исполнителя роли отца Ральфа в х/ф «Поющие в терновнике». Резала терн, укалывая руки и подумала – неужели есть на самом деле птица, натыкающая себя на колючку и поющая в процессе смерти? «Есть такая легенда — о птице, что поёт лишь один раз за всю свою жизнь, но зато прекраснее всех на свете. Однажды она покидает своё гнездо и летит искать куст терновника и не успокоится, пока не найдёт. Среди колючих ветвей запевает она песню и бросается грудью на самый длинный, самый острый шип. И, возвышаясь над несказанной мукой, так поёт, умирая, что этой ликующей песне позавидовали бы и жаворонок, и соловей. Единственная, несравненная песнь, и достаётся она ценою жизни. Но весь мир замирает, прислушиваясь, и сам бог улыбается в небесах. Ибо всё лучшее покупается лишь ценою великого страдания… По крайней мере, так говорит легенда»
Если вам понравилось читать, поставьте лайк и подпишитесь пожалуйста. Это поможет продвижению канала. Спасибо)