Я храню их в жестяной коробке из-под печенья. Тридцать семь писем, написанных от руки на листах в клеточку. Каждое начинается с "Дорогой Саша" и заканчивается точкой, поставленной с такой силой, что бумага рвалась под ручкой.
Первая встреча: снег и мандарины
Мы познакомились в декабре, в очереди за новогодними мандаринами. Он стоял впереди, в потрёпанной кожаной куртке, и спорил с кассиршей:
— Вы уверены, что это абхазские? По-моему, они марроканские.
— Молодой человек, — вздохнула женщина, — или покупаете, или проходите дальше.
Я рассмеялась. Он обернулся — и вдруг протянул мне мандарин:
— Попробуем вместе?
Кожура пахла морозом и чем-то неуловимо горьким.
Зима, которая длилась вечность
Саша оказался реставратором старых книг. В его крохотной мастерской пахло клеем и пылью веков. Он мог часами рассказывать, как восстанавливает разорванные страницы:
— Видишь, бумага помнит каждое прикосновение. Даже если её рвали в гневе, следы остаются.
Мы встречались в библиотеках, пили чай из его потрёпанного термоса, целовались между стеллажами с Достоевским. Он называл меня "мой маленький мандарин" и носил в кармане мой заколотый носовой платок — "на счастье".
Трещина
Всё изменилось в марте. Он стал пропадать на днями, отвечал односложно, отменял встречи в последний момент.
— Саш, что происходит?
— Ничего. Просто работа.
Но однажды я застала его в парке с другой. Высокая блондинка в белом пальто смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на неё так, как никогда не смотрел на меня.
Я убежала, не дав заметить себя.
Объяснение
Он пришёл через три дня. Стоял на пороге, мокрый от дождя, и не решался войти.
— Это Лена. Мы... мы встречались пять лет. Потом расстались. А теперь...
— А теперь вы снова вместе, — закончила я за него.
Он молча кивнул. В его глазах не было ни раскаяния, ни боли — только облегчение.
— Прости, — прошептал он.
Я захлопнула дверь.
После
Первое письмо я написала в ту же ночь. Исписала шесть листов — о боли, о предательстве, о том, как он разорвал меня на части, как эти старые книги, которые так любил чинить.
Потом было ещё тридцать шесть. В одном я умоляла вернуться. В другом — клялась забыть. В третьем — подробно представляла, как они с Леной разбиваются в автокатастрофе.
Я никогда не отправляла их.
Эпилог
Прошло два года. Вчера я увидела его в метро — он держал за руку маленькую девочку в красной шапочке. Узнал ли он меня? Не знаю. Я вышла на следующей станции.
Дома я достала жестяную коробку. Разожгла на балконе костер из старых писем. Бумага горела медленно, оставляя пепел, похожий на снег.
Последней сгорела открытка, которую он подбросил мне в почтовый ящик через месяц после расставания. Там было всего три слова:
"Прости. Я слаб."
Я наблюдала, как огонь слизывает чернила, и впервые за долгое время почувствовала не боль, а пустоту. Ту самую, что остаётся после сильной бури, когда ветер наконец стихает, и ты понимаешь — самое страшное уже позади.
P.S. Если вы храните подобные письма — сожгите их. Не для того, чтобы забыть. А чтобы освободить место для новых слов, которые ещё будут в вашей жизни. Обязательно будут.