Девочка-подросток на сеансе рисует семью в виде часового механизма: все шестерёнки кроме одной вращаются синхронно. «Эта — я, — тычет карандашом в центр, — если замедлюсь, всё рассыплется». Она три года скрывала от учителей, что мать не «работает по ночам», а валяется пьяная в ванной. Её гиперопека над младшим братом, идеальные оценки, улыбка «как у нормальных» — попытка стать цементом для треснувшего фундамента. Но чем плотнее маскировка, тем громче внутри звучит вопрос: «А кто соберет меня, когда я рассыплюсь?»
Девочка-подросток на сеансе рисует семью в виде часового механизма: все шестерёнки кроме одной вращаются синхронно. «Эта — я, — тычет карандашом в центр, — если замедлюсь, всё рассыплется». Она три года скрывала от учителей, что мать не «работает по ночам», а валяется пьяная в ванной. Её гиперопека над младшим братом, идеальные оценки, улыбка «как у нормальных» — попытка стать цементом для треснувшего фундамента. Но чем плотнее маскировка, тем громче внутри звучит вопрос: «А кто соберет меня, когда я рассыплюсь?»
