— Ты вообще понимаешь, что натворила, Анжела? — голос тети Насти дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть. Она стояла посреди моей кухни, уперев руки в бока, а ее ярко-красная помада подчеркивала каждое слово, будто вырезала его в воздухе. — Мы приехали, чтобы помочь, а ты нас вот так встречаешь?
— Помочь? — я сжала край столешницы, чувствуя, как дерево холодит пальцы. — Настя, вы вломились ко мне в дом в семь утра! Без звонка, без предупреждения! Я чуть с лестницы не свалилась, когда услышала, как вы там в дверь долбите!
— Ой, не начинай, Анжела! — вклинилась двоюродная сестра Люба, сидя на моем диване и листая телефон, будто это ее собственная гостиная. Ее длинные ногти клацали по экрану, как когти ястреба. — Мы же родня, а ты тут сцены устраиваешь.
Я глубоко вдохнула, пытаясь удержать внутри бурю, которая уже клокотала где-то в груди. Моя маленькая квартира, мой уютный уголок, где я привыкла прятаться от мира, превратилась в арену для семейного цирка.
На столе громоздились их сумки — огромные, как чемоданы эмигрантов, набитые бог знает чем. Запах тетиных духов, сладкий и удушливый, заполнил всю комнату, а Любин вейп добавлял в воздух клубы вишневого дыма.
— Давайте по порядку, — я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Почему вы здесь? И почему без предупреждения?
Тетя Настя театрально закатила глаза, ее серьги-люстры звякнули.
— Анжела, ты что, не рада нас видеть? Я же говорила Любе, что ты будешь ворчать. А мы, между прочим, узнали, что ты опять одна, вот и решили тебя поддержать.
— Поддержать? — я чуть не поперхнулась. — Настя, я не одна. Я в порядке. У меня работа, друзья, жизнь!
— Жизнь? — Люба наконец оторвалась от телефона, ее брови взлетели так высоко, что, казалось, вот-вот оторвутся. — Это ты называешь жизнью? Сидишь тут в своей коробке, без мужа, без детей. Мы с мамой решили, что пора тебя спасать.
Я почувствовала, как щеки горят. Они всегда так делали — врывались в мою жизнь, как ураган в открытое окно, и начинали перекраивать все по-своему.
***
Меня зовут Анжела, мне сорок семь, и последние десять лет я училась жить для себя. После развода с Андреем, который ушел к своей «новой музе», я потратила годы, чтобы собрать себя заново.
Моя квартира на окраине города стала моим убежищем: светлые стены, книги на полках, цветы в горшках, которые я научилась не убивать. Я работала редактором в небольшом издательстве, любила долгие прогулки и редкие вечера с подругами за бокалом вина.
Тетя Настя, сестра моей покойной мамы, была женщиной-вихрем. Шестьдесят два года, но энергии, как у двадцатилетней. Она обожала командовать, устраивать всем «счастье» и никогда не признавала, что может быть не права.
Ее дочь Люба, моя двоюродная сестра, унаследовала мамину самоуверенность, но добавила к ней лень и любовь к сплетням. Люба, тридцать пять лет, уже дважды разведена, жила с матерью и считала себя экспертом по чужим жизням.
Мы не виделись почти три года.
После маминой смерти я поставила границы: никаких непрошеных визитов, никаких советов, как мне «наладить жизнь». Но границы, как оказалось, для Насти и Любы — просто слово из кроссворда.
— Спасать? — я повторила, чувствуя, как внутри что-то ломается. — Люба, ты серьезно? Это ты мне будешь рассказывать, как жить? Ты, которая до сих пор у мамы на шее сидишь?
Люба вскочила с дивана, ее телефон чуть не улетел на пол.
— Ах, вот ты какая, Анжелка! — она ткнула в меня пальцем, ногти сверкнули под лампой. — Мы к тебе с добром, а ты тут ядом плюешься!
— Девочки, хватит! — Настя хлопнула ладонью по столу, ее браслеты загремели, как колокольчики. — Анжела, мы приехали, чтобы вытащить тебя из этой… — она обвела мою кухню взглядом, будто это была свалка, — из этой тоски. Мы нашли тебе жениха!
Я замерла. В ушах зазвенело, как будто кто-то ударил в гонг.
— Жениха? — выдохнула я. — Вы… что?
— Ну да! — Настя расплылась в улыбке, будто только что подарила мне билет на Мальдивы. — Мой сосед, Валера. Хороший мужик, пятьдесят три года, вдовец. Работает в автосервисе, руки золотые. Мы уже договорились, он сегодня вечером зайдет познакомиться.
Я открыла рот, но слова застряли где-то в горле. Моя кухня, мой дом, моя жизнь — все это вдруг стало декорацией для их абсурдного спектакля.
— Вы с ума сошли, — наконец выдавила я. — Вы притащились ко мне, чтобы… сватать за какого-то Валеру? Без моего согласия?
— Анжела, не кипятись, — Люба снова уселась на диван, скрестив ноги. — Ты же не молодеешь. А Валера — вариант. Лучше, чем твой бывший, уж точно.
— Мой бывший тут вообще ни при чем! — я почти кричала, но остановиться не могла. — Это моя жизнь, понимаете? Моя! И я не просила вас в нее лезть!
Настя поджала губы, ее глаза сузились.
— Вот оно как, значит, — тихо сказала она, но в ее голосе звенела злость. — Мы для тебя обуза, да? Приехали помочь, а ты нас вон гонишь.
— Настя, я вас не гоню, — я пыталась смягчить тон, но внутри все кипело. — Но вы не можете просто взять и решать за меня. Это не помощь, это… это насилие какое-то!
— Насилие? — Люба расхохоталась, но смех был резкий, как стекло. — Слушай, Анжел, ты совсем зажралась. Мы тут ради тебя стараемся, а ты нас оскорбляешь!
Я посмотрела на них — на Настю, которая уже начала собирать свои сумки с видом оскорбленной королевы, на Любу, которая снова уткнулась в телефон, будто весь этот разговор ее не касался.
И вдруг поняла: они не изменятся. Никогда. Они будут врываться, ломать, перестраивать, потому что считают, что знают лучше.
Но я тоже больше не та Анжела, которая молчит и терпит.
Я шагнула к двери и распахнула ее. Утренний ветер ворвался в квартиру, холодный и свежий, как пощечина.
— Уходите, — сказала я, и голос мой был твердым, как гранит. — Обе. Прямо сейчас.
Настя замерла, ее сумка повисла в воздухе.
— Ты серьезно? — прошептала она.
— Серьезнее некуда, — я смотрела ей в глаза, не отводя взгляда. — И передайте своему Валере, что я не товар на рынке.
Люба вскочила, ее лицо покраснело.
— Да ты пожалеешь, Анжелка! — выкрикнула она. — Будешь тут одна куковать, а мы тебе потом не поможем!
— Я справлюсь, — ответила я, и в этот момент почувствовала, как что-то внутри меня расправляет крылья. — Я всегда справлялась.
Они ушли, хлопнув дверью так, что стекла задрожали. Я стояла посреди кухни, слушая, как затихают их шаги в подъезде. Потом медленно подошла к окну, выглянула на улицу. Их фигуры мелькнули внизу — Настя размахивала руками, Люба что-то кричала в телефон. Они уносили с собой свой хаос, свои планы, свои «заботы».
А я осталась. Со своим домом, своими цветами, своей жизнью. И впервые за долгое время я улыбнулась — широко, свободно, как будто сбросила с плеч тяжелый груз.
Но тишина длилась недолго.
Телефон завибрировал на столе, экран засветился именем — Лена, моя подруга, мой спасательный круг в любой шторм. Я схватила трубку, будто она могла улететь.
— Анжел, ты жива? — Ленин голос был, как всегда, смесь насмешки и заботы. — Соседка снизу позвонила, сказала, у тебя тут целый концерт был. Крики, хлопки дверьми. Что стряслось?
Я рассмеялась — коротко, нервно, но искренне.
— Лен, ты не поверишь. Настя с Любой заявились. Без приглашения, с утра пораньше. С планом меня «спасти».
— Спасти? — Лена хмыкнула так, что я прямо представила, как она закатывает глаза. — Это как? Опять тебе мужа искали?
— Хуже, — я опустилась на стул, потирая виски. — Они уже нашли. Какой-то Валера, сосед Насти. Сватать собрались, представляешь? Сегодня вечером он должен был прийти.
— Ох, Анжел, — Лена расхохоталась, и ее смех был как глоток холодной воды в жару. — И что ты? Выставила их?
— Ага, — я улыбнулась, чувствуя, как гордость теплой волной поднимается в груди. — Сказала, чтоб валили. Прямо так, без скидок.
— Вот это моя девочка! — Лена хлопнула в ладоши, я услышала это даже через телефон. — Слушай, я сейчас заскочу. Надо это отметить. У тебя вино есть?
— Найду, — ответила я, и мы попрощались.
Я положила телефон и оглядела кухню. Все было на своих местах, но что-то изменилось. Будто воздух стал легче, а свет из окна — ярче. Я встала, включила старенький чайник, который жужжал, как потрепанный шмель, и решила: сегодня будет мой день. Без чужих сценариев.
Лена примчалась через час, с бутылкой белого и пакетом хрустящих круассанов. Ее кудрявые волосы торчали во все стороны, как будто она бежала против ветра, а в глазах плясали искры.
Она была моим противоположным полюсом: громкая, где я тихая, решительная, где я сомневалась. Но именно это нас и связало двадцать лет назад, когда мы случайно столкнулись в книжном и полчаса спорили о Достоевском.
— Ну, рассказывай, — Лена плюхнулась на диван, откупоривая бутылку с ловкостью бармена. — Как они вообще додумались до такого?
Я налила вино в бокалы, чувствуя, как тепло от него растекается по пальцам.
— Лен, они всегда такие. Настя с ее вечным «я знаю, как лучше». Люба, которая вообще живет в телефоне и думает, что мир ей должен. Они решили, что я тут чахну без мужика, и притащились с готовым решением.
— А ты, значит, их решение взяла и за дверь выставила, — Лена подмигнула, чокнувшись со мной. — Горжусь, Анжел.
Я отпила глоток, чувствуя, как вино мягко обволакивает горло.
— Знаешь, я ведь раньше бы промолчала. Проглотила бы, улыбнулась, терпела. А сегодня… — я замолчала, подбирая слова. — Сегодня я поняла, что не хочу больше быть их декорацией.
Лена кивнула, ее лицо стало серьезнее.
— Это ты правильно поняла. Они же не тебя спасать приехали, а себя. Настя вечно доказывает, что она главная, а Люба… ну, Люба просто плывет по течению. Им проще твою жизнь чинить, чем свою.
Я посмотрела на нее, и внутри что-то щелкнуло. Лена, как всегда, попала в точку. Настя с ее бесконечными планами, Люба с ее ленью — они не видели меня. Для них я была проектом, не человеком.
— Лен, а ведь ты права, — сказала я тихо. — Они даже не спросили, чего я хочу. Просто решили за меня.
— Вот поэтому, — Лена подняла бокал, — за тебя, Анжела. За то, что ты наконец-то ставишь себя на первое место.
Мы выпили, и я почувствовала, как что-то внутри меня оседает, как песок после волны. Лена начала рассказывать о своей последней ссоре с начальником, а я слушала, смеялась, подливала вино. Но в голове крутилась мысль: а что, если это только начало?
К вечеру Лена уехала, а я осталась одна.
Но тут раздался звонок в дверь. Резкий, настойчивый, как удар молотка. Я замерла, сердце екнуло. Неужели они вернулись?
Я посмотрела в глазок и увидела невысокого мужчину в потертых джинсах.
— Кто там? — спросила я, хотя уже догадывалась.
— Э-э… Анжела? — голос был низкий, с легкой хрипотцой. — Меня Валера зовут. Настя… ну, она сказала, что вы меня ждете.
Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри снова закипает буря. Настя. Конечно, она не могла просто уйти.
— Валера, — я открыла дверь, но осталась стоять на пороге, не пуская его внутрь. — Настя ошиблась. Я никого не жду.
Он замялся, букет в его руках дрогнул. Лицо у него было доброе, но усталое, с глубокими морщинами, как у человека, который много работал и мало смеялся.
— Простите, — пробормотал он. — Я не хотел… Настя сказала, что вы… ну, что вам одиноко. Я подумал…
— Мне не одиноко, — перебила я, но мягче, чем хотела. — И я не просила Настю за меня решать. Извините, Валера, но вам лучше уйти.
Он кивнул, неловко сунул букет мне в руки.
— Возьмите хоть цветы. Жалко, если пропадут.
Я взяла гвоздики, чувствуя их шершавые стебли.
— Спасибо, — сказала я. — И… удачи вам.
Он ушел, а я закрыла дверь, прижавшись к ней спиной. Букет пах терпко, как осенний сад. Я поставила его в вазу, но не потому, что хотела оставить память о Валере. Просто цветы не виноваты.
На следующий день я проснулась с четким планом.
Хватит защищаться, хватит отбиваться. Пора строить свою жизнь так, чтобы никто больше не посмел в нее влезть. Я позвонила в издательство, предложила новый проект — серию книг о женщинах, которые находят себя после сорока. Редактор загорелся идеей, и я почувствовала, как внутри зажигается искра.
А еще я написала Насте. Не длинное письмо, не обвинительное. Просто:
«Настя, я благодарна за заботу, но больше не приезжай без приглашения. Если захочу, позову сама».
Любе я ничего не написала. Она и так поймет.
Прошло полгода.
Мой проект в издательстве набирал обороты, я начала вести блог, где делилась историями — своими и чужими. Женщины писали мне со всей страны, и каждое письмо было как зеркало: в них я видела себя — ту, что была, и ту, что стала.
Настя однажды ответила на мое сообщение. Коротко: «Прости, Анжел. Я подумаю». Люба звонила пару раз, но я не брала трубку. Не из злости — просто я больше не хотела тратить время на тех, кто не слышит.
Моя квартира теперь пахла глиной и кофе. На подоконнике стояли мои вазы, кривые, но живые, как я сама. Лена приходила по выходным, мы пили вино, смеялись, планировали путешествие — может, в Италию, а может, просто за город.
И каждый вечер, глядя на закат, я думала: это моя жизнь. Не идеальная, не по чужим лекалам. Но моя. И я наконец-то научилась ею гордиться.