Матвей зашёл в офис Марата без стука. Тот сидел за стеклянным столом, уткнувшись в ноутбук. На стене — фото с яхты, подпись: «Успех — это образ жизни».
— Ты вообще в курсе, что у меня телефон отключили? — Матвей швырнул на стол квитанцию за свет. — Из-за твоего долга.
Марат медленно поднял глаза. Дорогой на вид костюм, поддельные часы, оригинал которых стоит как Матвеева машина. Взгляд — всё тот же, испуганно-хитрый, как в детстве, когда воровали яблоки у соседа.
— Матвей… Я же говорил — верну, как смогу.
— Год назад! — Матвей ударил ладонью по стеклу. — Ты тогда клялся: «Закрою через месяц». А теперь что? Живёшь как царь, а я… — он показал на свои поношенные ботинки.
Марат вздохнул, откинулся в кресле:
— Слушай, у меня сейчас сложный период. Контракты горят…
— Не гони! — Матвей достал из кармана смятый листок. — Твоя «компания» за последний квартал заработала два ляма. Чистыми.
Пауза. Марат нервно постучал пальцем по столу.
— Ладно... Но только половину.
Матвей рассмеялся. Горько, как от зубной боли.
— Ты помнишь, как мы с тобой в девятом классе Луцкого от хулиганов отмазали? Он тебе потом всю четверть домашку делал.
— При чём тут…
— При том, что ты ему через неделю заявил: «Или платишь сотку, или расскажу всем про твой дневник».
Марат покраснел:
— Мы же дети были!
— Дети не меняются, — Матвей подошёл вплотную. — Просто у них суммы растут.
Он видел, как дрожит кадык у Марата. Как в тот день, когда к нему вломились коллекторы и тот набрал номер друга:
— Матвей, они мне палец отрежут! У меня же семья…
— Сколько?
— Нужен лям…
Матвей заложил машину. И гараж.
***
На улице моросил дождь. Матвей зашёл в бар «Генацвале», где они с Маратом отмечали его свадьбу. Тогда Марат, пьяный, орал: «Ты мой братан! Лучше тебя никого нет, вацок!».
Бармен, тощий парень с тату «memento mori», поставил перед ним виски:
— Слышал, Маратик-то твой в офис в центре переехал.
— Не мой он уже, — Матвей залпом выпил. Жжёт горло. Как тогда, после удара отцовским ремнём, когда они с Маратом сбежали в заброшку и распили первую бутылку.
Телефон завибрировал. СМС: «Перевёл 400. Больше не могу. Не звони».
Матвей заказал ещё. Потом ещё. Потом полез в карман за деньгами — и нащупал ключ. От гаража, которого у него больше нет.
Он вышел на улицу. Дождь усилился. Позвонил Луцкому. Тот теперь работал в мэрии.
— Слушай, а если у компании Марата… ну, вдруг проблемы с документами?
— Ты о чём? — Луцкий засмеялся. — Он же всё купил.
— А если кто-то анонимно настучит?
Пауза.
— Матвей, ты же не…
— Скажи, сколько стоит молчание?
***
Утром Марат примчался в новый гараж друга - "ракушку" из железных листов. Матвей сидел на ящике, чистя старый мотоцикл — единственное, что не забрали за долги.
— Ты сумасшедший! — Марат задыхался. — Мне только что позвонили из мэрии! Ты что натворил?!
Матвей не обернулся:
— Спроси у себя. Как ты тогда.
— Я… — Марат схватил его за плечо. — Я верну всё! Прямо сегодня!
Матвей встал. Ростом на голову выше.
— Не надо.
— Почему?!
— Потому что я тебя простил.
Марат замер. Лицо дёргалось, как у ребёнка перед истерикой, в то время, как его друг спокойно закрывал гараж.
— Ты… не можешь.
— Могу. Потому что иначе стану тобой.
Матвей тронул с места, и мотоцикл рванул вперёд, разрывая мокрый воздух струёй выхлопа. В зеркале мелькнуло бледное лицо Марата — рот открыт в немом крике, руки сжаты в кулаки, будто он пытался удержать саму память о них. Асфальт звенел под колёсами, смешиваясь с гудением двигателя, и это звучало как старая мелодия из их двора — те же ноты, но сыгранные на расстроенной гитаре.
Он не стал оглядываться. Марат остался там, в прошлом, где кончались «клятвы братства» и начинались долгие расчёты с жизнью. Дождь стихал, и где-то за тучами пробивалось солнце, оставляя на дороге прерывистые блики — словно пунктир, за которым уже не было ни гаража, ни яблок, ни пятиклассников в рваных кедах.