Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 47.
Скоро Алексей тронулся в путь – решил, что доберется он до города пешком, таясь и прячась по кустам, лесу и оврагам, а уж там, если его и будут искать – вряд ли найдут – сможет раствориться. Да и сомневался он, что кто-то будет разыскивать – Ольга вряд ли жаловаться станет.
...Варвара Гордеевна вошла в комнату, где лежала Ольга. Она так и не могла лежать на спине, и Домна, которая все эти дни за ней ухаживала, как раз меняла салфетки, осторожно отмачивая их водой.
Прикоснувшись ко лбу невестки ладонью, Варвара Гордеевна сказала:
– Жар у тебя, девонька! Ажник пылаешь вся. Пойду я до Андронихи – попрошу чего от жара-то... Ох, горе!
– Мама, постойте! – окликнула ее Ольга слабым еще голосом – постойте... Я... сказать вам хотела... Как только поправлюсь я, детей сразу соберу, и либо в город мы уйдем, либо буду у Луки Григорьевича просить жилье тут, в Камышинках. Не серчайте, мама, но с сыном вашим я жить больше не стану, ибо быть мне тогда еще много раз битой, а я такой жизни не хочу для себя. Да ладно я – на детей он станеть руки подымать, коли на меня уже сподобился. А этого допустить никак нельзя...
Она никак не ожидала, но свекровь вдруг рухнула перед ней на колени.
Часть 47
Когда рано утром в окошко дома Луки Григорьевича раздался громкий и нетерпеливый стук, он испугался. Только небо чуть тронулось розовой полосой рассвета, только начал рассеиваться весенний тяжелый туман над Камышовой – и уже кому-то стал нужен председатель.
– Ох, и что деется! – пробубнил он вслух – кому че понадобилось рань-прерань?
Он подошел к окну и разглядел в нем силуэт вездесущего Аникушки. Открыл створку, спросил недовольно:
– Ты че носисся поутру, спать не даешь, балабол?!
– Дядька Лука, дядька Лука! – заговорил тот возбужденно – пойдем быстрее! Не дай Хосподи, до беды дойдеть!
–– Да что произошло, черт малахольный? – совсем рассердился председатель – говори сейчас же, не то выпорю тебя!
– Там, там... За деревней! – Аникушка тяжело дышал, а потому говорил с перерывами – там, за деревней, дядька Лука! Илюха поймал Сидорова, они сейчас дерутся, да даже не дерутся – бьются не на жизнь, а на смерть! Как бы беды не произошло! Убьеть Илюха Алешку – посодють его!
– Ах, ты ж! Растудыт его!
Лука Григорьевич принялся лихорадочно одеваться, но то рука его не попадала в рукав, то нога в штанину, видать, от волнения и от того, что торопился. Наконец, одевшись абы как, он вышел к Аникушке.
– Веди давай!
Они почти бежали и председатель запыхался от того бешеного ритма. «Курево проклятое! – думал он – все никак не брошу!».
– Ты-то как узнал? – спросил он у Аникушки.
– Да следил я за Илюхой! Он седни поднялся ни свет ни заря, да так тихо из дому-то и ушел! А я за им – как чувствовал, что приключится беда!
– Ну, Аникушка, тебе только в разведчики!
Наконец, они добежали до того места, где по словам Аникушки дрались Илья и Алексей. И тут же им навстречу вышел из леса и сам Илья. На лице его была кровь, которая ползла из разбитой губы, нос был сломан, оттуда тоже сочилась кровь, на скуле синяк, костяшки пальцев сбиты.
– Ушел, гад! – сказал он, потирая разбитые кисти рук – наелся тут на колхозных харчах. Я-то слаб после фронту, все внутренности отбиты... Вот он меня по печенке-то и вдарил... Не успел я удержать его – утек он в лес. Хотя я тоже его порядочно попортил...
– Ох, Илья! – сказал Лука Григорьевич – ох, мне эти ваши разборки! С ума вы все посходили, что ли?
Аникушка убежал вперед, перехватив злой взгляд Ильи. Тот погрозил ему кулаком – не нравилось Илье, что брат вот так во все вмешивается и доставил пожилому Луке Григорьевичу беспокойство из-за него.
– Я, Илья, представляю, почему ты поступил так... Но скажи – откуда узнал? Мы же скрываем по Ольгиной просьбе...
– Никитку припер к стенке – он и рассказал, чего произошло. Не пойдеть так, дядька Лука. Мы же не звери какие... Комсомольцы... Че бы не случилось промеж них, бабу бить – последнее дело...
– Не ожидал я от тебя, Илья... Есть ведь другие методы, помимо кулаков.
– Какие, например? Поговорить с ним надобно было, просветить, так сказать? Так такие, как Сидоров, только язык силы понимают, больше никак. Трус – он и есть трус, способен только бабу стегать.
– Страна, Илья, сейчас к порядку стремится, причем во всем. Страшная война внесла свои коррективы в умы и сердца людей, привыкли мы, что врага бить надо, физически. Но пора отступить от того... Иначе... Иначе так и не будет порядка на местах, и в стране в целом. Тем более, ты – руководитель комсомольской ячейки в Камышинках. Ты примером должон быть у молодежи...
– Я понял вас, Лука Григорьевич. Не повторится больше. Не сдержался... Скажите... она сильно пострадала?
Председатель вздохнул.
– Раны у ей по всему телу, кровавые борозды, даже голова задета в кровь и хрудь задел, кормить мальчонку она не сможет, коровьим бабы выкармливают, да козьим, у Ольги молоко перегорело, не до кормления ей...
Илья только зубами заскрипел.
– Мало, видать, я этому гаду всыпал. Встречу – добавлю.
Они втроем пришли в дом Ильи. Увидев сына, тетка Прасковья заголосила, кинулась к нему и тут же усадила на стул, чтобы обработать раны.
– Илья, ты где это так?! – причитала она, что очень раздражало того.
– Поучил кое-кого – ответил он, и тетка Прасковья тут же уперла руки в бока.
– Уж не Лексея ли Сидорова? – спросила у сына.
По виду тетки Прасковьи было понятно, что ей все известно.
– Ты откуда про то узнала? – настороженно спросил Лука Григорьевич – ну-ка, говори, метелка старая, кто тебе сказал?
Та опустила голову и произнесла тихо:
– Наталья поделилась, а ей наш Аникушка сказал, он разговор слышал Ильи с Никиткой.
– Вот черти! – выругался председатель – одни интриги, скандалы, словно бы работы нет у наших деревенских! И когда тока успевають, а?! Ну, я с них это собью! – грохотал он в гневе – я им такую работу устрою, что от усталости языками ворочать не смогуть! Что за беда, а? Вот коль одна баба тайну знаеть – скоро и вся деревня знать будеть! Счас я с ними поговорю, с сороками энтими! Аникушка! – громко крикнул он, и когда молодой человек появился перед ним, отчитал его – а ты что, как та самая баба, бегаешь, сплетни по деревне собираешь?! Лучше бы работать шел, ирод!
Он погрозил кулаком скрывшемуся от его гнева парню, и вышел из дома, пообещав, что сейчас он этим бабам и Аникушке в том числе «языки поотрывает».
– Илюшенька – осторожно сказала тетка Прасковья – но неужель у тебя глаз нет совсем? Ты посмотри – от этой ведьмы Ольги никому житья на деревне нет! Одни от ее неприятности! Лучше бы уж уехала куда!
– Мам, что ты такое говоришь?
– То и говорю! Не она ли Алешке жисть сломала?! А ведь какой был парень, согласись, Илья! А теперь ить не узнать его! И поперек вас она встала, что вы аж врагами стали с им! Разве нет? Ведьма – она и есть ведьма, только что все рушит вокруг!
Илья понял, что спорить с теткой Прасковьей бесполезно. Никогда и ни при каких обстоятельствах она не изменит своего отношения к Ольге.
– Мамка – сказал он – вот тебя всю жизнь злоба точила на Ольгиных родителей и на нее. Как можно так жить и носить в себе это? Столько лет?! И что там могло произойти такого, что ты Ольгу со свету сжить готова?! Впрочем, ты и не скажешь... И я не стану выспрашивать, бесполезно это... Но предупрежу – еще плохое слово про Ольгу, и я просто уеду в город, там буду жить и работать, а к тебе и не появлюсь. Ты, видимо, этого очень хочешь...
– Вот так – закивала головой тетка Прасковья – растила я тебя, сынок, растила, а ты теперь вот так мамку-то и благодаришь, да?!
– Только виноватить меня не надо! У тебя это со всеми всегда хорошо получалось, в том числе и с отцом, да тока со мной не выйдеть. Не буду повторять, что я люблю Ольгу, и готов жисть свою за нее отдать, а то ты и так тут злобой исходишь.
Тетка Прасковья хотела применить свое постоянное в таких случаях оружие – слезы. Она, цепляясь за Илью, спустилась вниз к его коленям, попутно рыдая и приговаривая:
– За что? За что ты так со мной, сыночек?!
Но Илья, прекрасно ведавший о подобных манипуляциях, встал и, отодвинув тетку Прасковью, вышел на улицу.
Алексей же, еле сумевший оторваться от Ильи, скатился в глубокий овраг и залег там в небольшой ямке – там уж Илья его точно не увидит. Застонав от боли, осмотрел свою единственную руку и ногу, прощупал все хорошо – ничего не сломано, но отделал его Илья порядочно – весь он в крови, и лицо, и руки, и на голове волосы слиплись от крови. Надо бы найти ручей и помыться...
Неужто Господь помог ему избежать пудовых кулаков Ильи, раз он смог вырваться и пуститься наутек? Дорога, дорога ему была жизнь, несмотря ни на что, ох, как дорога! Не подумал он, конечно, о том, что не ему это Господь помог в данном случае, а в первую очередь, Илье. Ведь если бы Илья убил его – понес бы потом наказание, и никакие оправдания не помогли бы ему, даже то, что он из-за Ольги это сделал. Думал Алексей, что его это Всевышний бережет... И никак в голову ему не пришло, что вовсе даже и не его, а Илью...
Посидев немного и переждав, он покинул свое укрытие и направился в лес. Через некоторое время дошел до ручья, где смог помыться – лицо, руки, голову, кое-как стер кровь с шинели и засунул руку за пазуху – заветный сверток с золотом был с собой. Хорошо, что не выпал он во время драки – теперь будет, на что устроиться в городе.
Скоро Алексей тронулся в путь – решил, что доберется он до города пешком, таясь и прячась по кустам, лесу и оврагам, а уж там, если его и будут искать – вряд ли найдут – сможет раствориться. Да и сомневался он, что кто-то будет разыскивать – Ольга вряд ли жаловаться станет.
...Варвара Гордеевна вошла в комнату, где лежала Ольга. Она так и не могла лежать на спине, и Домна, которая все эти дни за ней ухаживала, как раз меняла салфетки, осторожно отмачивая их водой.
Прикоснувшись ко лбу невестки ладонью, Варвара Гордеевна сказала:
– Жар у тебя, девонька! Ажник пылаешь вся. Пойду я до Андронихи – попрошу чего от жара-то... Ох, горе!
– Мама, постойте! – окликнула ее Ольга слабым еще голосом – постойте... Я... сказать вам хотела... Как только поправлюсь я, детей сразу соберу, и либо в город мы уйдем, либо буду у Луки Григорьевича просить жилье тут, в Камышинках. Не серчайте, мама, но с сыном вашим я жить больше не стану, ибо быть мне тогда еще много раз битой, а я такой жизни не хочу для себя. Да ладно я – на детей он станеть руки подымать, коли на меня уже сподобился. А этого допустить никак нельзя...
Она никак не ожидала, но свекровь вдруг рухнула перед ней на колени.
– Не губи, Олюшка! Не губи дурня этого, Христом-Богом молю! Можа, есть у него ишшо шанс на жизнь хоть какую-то!
– Мам, о чем вы? Если я не заявила до сих пор, то и не стану. Но жить с ним тоже не буду, и к детям близко не подпущу... Надо мне жилье искать, как поправлюсь. И спасибо вам и Домне за заботу обо мне!
– Олюшка, ты прости меня! – заплакала Варвара Гордеевна – был он у меня, был! Ох, ирод! Признаюсь, схоронила я его, а утром рано он в город ушел!
– Не надо, Варвара Гордеевна. Он ить сын ваш, вы ему добра хотите и любите, понимаю я вас. Не винитесь.
Варвара Гордеевна рассказала Ольге о разговоре с Алексеем, и о том, что она больше на порог его не пустит и дом этот – в распоряжении Ольги, детей и Никитки.
– Спасибо вам, Варвара Гордеевна – слабо улыбнулась Ольга – не представляю, куда бы мы с детьми пошли, коли бы не вы. Но если понадобится дом освободить – вы только скажите. У вас ведь и другие подрастают.
– Да у меня ж почти все – одни девки, к мужьям в семью отправятся, так что не переживай, девочка. Дети ить у тебя, растить надо. Ты звиняй, но пока мы Верочку не приведем – напугается ишшо, а Ванятку ты держать не сможешь на ручках...
При мысли о детях на глаза Ольги навернулись слезы.
– Вы, мама, знайте – вам я завсегда помогу и все для вас сделаю. А с ним... С ним у нас никогда больше ничего не выстроится – после такого не смогу я с ним жить... Знаю, что многие мужики в деревнях наших баб поколачивают, но лучше уж одной, чем так... И потом, помру я от побоев – дети сиротами останутся? Нет, не могу я такого допустить. Потому не осуждайте меня, мама...
– Да я и не сужу, деточка! Говорила ить я Лешке, что следом за отцом он идеть! Как мне его спасти от такой доли безрадостной?! Как он в городе том жить станеть? Болить у меня за него душа, а поделать ниче не могу!
Варвара Гордеевна отправила Домну домой, – немного отдохнуть – а сама сменила ее подле Ольги. Пришедший вечером Никитка поужинал супом с овсянкой, который она наварила, похлебала немного и Ольга – аппетита у нее не было совсем, и Варвара Гордеевна ругалась – для того, чтобы силы появились и раны зажили быстрее, есть надо, а от нее, мол, кожа да кости остались уже...
Когда вышла во двор, Никитка сидел на крыльце, окликнул ее негромко:
– Тетка Варвара! Сказать надо кое-что!
Когда женщина подошла, он тихо рассказал ей о том, что сегодня обсуждалось всей деревней, о том, что не смог, как ни старался, скрыть председатель – что Илья Потапов избил на околице деревни ее сына.
Варвара Гордеевна ахнула, когда услышала это.
– Да жив он – успокоил ее Никитка – раз смог сбежать, значит, не так уж и сильно Илья его приложил. Сказывают, в лес он убег, значит, ниче не сломано у его...
– Не помер бы в лесу – осторожно сказала Варвара Гордеевна.
– Председатель мужиков в лес отправил – поискать его, но те так ниче и не нашли, скорее всего, смог он уйти...
– Неужто про Ольгу вся деревня знаеть?
– Никто не знаеть – уверенно сказал Никитка – кому Лука Григорич рты позатыкал, а остальные гадають только – чего это Лешка из деревни побег, и почему Илья его побил, вот и все... Да поболтають – и перестануть... У нас же всегда так...
– Ох, горе! Горе горькое! Не думала я, что сын-то по стопам отца пойдеть! Опеть же – выпивку тот любил, но сразу спать, редкое дело буянил! А этот ажник в зверя превращается!
...Домна по пути домой сначала забежала к Дуньке – та просила хоть иногда заходить и рассказывать про то, как Ольга себя чувствует. В этот раз она передала ей также туес с медом – первое, как она говорила, средство от всех болезней. У нее и дома постоянно мед был, так что для Ольги ей не жалко было. Она очень переживала за подругу и была не согласна с тем, что та хочет замолчать историю с побоями. Злость настолько одолевала ее, что она готова была ринуться на поиски Сидорова и как следует отходить его лопатой или чем еще по хребтине. Но потом разум брал верх над чувствами, и Дунька отвлекалась работой, детьми и хозяйством.
Поговорив с ней, Домна направилась домой, но когда шла мимо проулка, чья-то рука втянула ее внутрь, за забор.
– Э! – крикнула она, увидев Ирину – ты че, не получала давно, что ль? Я тебя сейчас отхожу, как следует!
– Домнушка, тише, тише! – заговорила та, приложив палец к губам. Вид у нее был неважный, какой-то весь растрепанный, платок сбился на голове, под глазами – синие круги – Домнушка, скажи мне, где Алешка? Ты же знаешь наверняка... Скажи...
– Дура ты, Ирка – миролюбиво заметила Домна – он ить сам в пропасти, и тебя туда уташшит! Беги от него, пока не поздно...
– Это правда, что он...
– А не ты ли, красотка, к этому руку приложила?
– Да ты что? – Ирина даже отшатнулась – с ума, что ль, сошла? Я рази зверь какой? Не делала я ничего...
– И то правда... Ты ить трусливая, как и он, напакостишь – и в кусты... Так что не твоих рук это дело. Ладно... чего тебе?
– Скажи, где он – Ирина умоляюще прижала руки к груди.
– Ох, и дура ты! – Домна покачала головой – в город он уехал, то ли ушел...
Слухами, как известно, деревня полнится. Не успел еще угаснуть слух о том, что Илья побил Алексея Сидорова, как на смену ему пришел другой – что дочка Василисы Анисимовны, и сестра родная Натальи, геройски прошедшей войну и фронт, сбежала из дома.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.