Первый космодром (12 АПРЕЛЯ—ДЕНЬ КОСМОНАВТИКИ)
- Еще 80 лет назад, предостерегая всех живущих на Земле от опасности военного применения реактивного принципа, Циолковский с болью и горечью писал редактору столичной газеты «Биржевые ведомости»: «Работая над реактивными приборами, я имел мирные и высокие цели: завоевать Вселенную для блага человечества... И вот всесветные акулы уже успели отчасти подтвердить мои идеи и — увы! —у же применить их к разрушительным целям». Действительно, газеты писали тогда о попытках американцев применить идеи Циолковского для создания боевых снарядов. Письмо, отрывок из которого мы привели, было послано в 1905 году в Петербург из неприметного домика, стоящего почти на берегу Оки на глухой окраине провинциальной Калуги, домика, который ныне знают во всем мире как Мемориальный музей К. Э. Циолковского.
КАК-ТО один из посетителей, имеющий самое прямое отношение к реализации идей ученого по реактивной технике, сказал:
— Вы счастливый человек, Алексей Вениаминович. Мальчиком сидели на коленях у своего знаменитого деда, он катал вас на велосипеде, показывал физические и химические опыты и в подзорную трубу — звездное небо, а теперь здесь, в домике над Окой, вы обнимаете космонавтов всего мира. Вы живой мостик: между прошлым и настоящим!
В какой-то мере гость был действительно прав. В этом доме прошло мое раннее детство, и вот уже более четверти века я изучаю жизнь и деятельность Константина Эдуардовича, пропагандирую его самоотрешенный и крутой жизненный путь.
...Тик-так, тик-так, тик-так. Размеренно качается маятник, отбивают время стенные часы Циолковского. Их мелодичный звон он очень любил и пестовал часы: заводил, чистил, регулировал. Недавно как-то совсем неожиданно для нас часы остановились. и, пока мастер налаживал их, в музее наступила какая-то гнетущая тишина, как будто остановилось сердце живого организма. И когда снова послышался их негромкий ход, мы облегченно вздохнули: жизнь музея пошла своим чередом...
ПОСЛЕДНИЙ год жизни семьи в этом доме — 1933-й... Налево — комната, где живет наша семья, направо — кухня и крохотная комнатка старшей дочери ученого и его помощницы Любови Константиновны. Она сидит, низко склонив голову над столом, приводит в порядок переписку отца.
В комнате М. К. Циолковской-Костиной, моей матери, за уроками сидят дети. На кафельной лежанке греется и мурлычет кот. Рядом сушатся несколько пар неоднократно подшитых и залатанных детских валенок. Мы только что катались с горы, у подножия которой стоит наш дом. и пришли все в снегу. Мария Константиновна сидит на сундуке, штопает нам чулки или читает. Иногда подойдет к старинному роялю и возьмет несколько аккордов.
Из кухни в столовую неслышно курсирует бабушка, о которой один из близких друзей ученого Е. С. Еремеев удивительно точно выразился: «Трудно сказать, был бы Циолковский Циолковским, если бы не было рядом с ним Варвары Евграфовны». Бабушка собирает на стол. Кладет у тарелки мужа вилку и нож, ставит его любимую фаянсовую кружку с нанесенной на ней русской поговоркой «Бедность учит, а счастье портит». Актуальная надпись: следа богатства в этом доме никогда не было, а вот бедности хватало через край! Ставит металлическую хлебницу с толсто нарезанными ломтями ржаного хлеба, старинную солонку и, наконец, приносит и ставит на медный поднос небольшой пузатый самовар. Потом подходит к крутой лестнице, ведущей в светелку, и громко кричит:
— Константин Эдуардович, ужинать!
В ответ чуть хрипловатый старческий голос ответствует:
— Сейчас, Варя! Сейчас!
Через минуту-две с лестницы. прозванной впоследствии космонавтами «трапом в космическое пространство», спускается глава семьи. Он чуть выше среднего роста, подбородок укутан небольшой седой бородкой, одет в серую рубаху-косоворотку с распахнутым воротом, в порыжелый ватный пиджак, черные в' полоску брюки и меховые шлепанцы. У себя же в кабинете он даже в лютые морозы ходит в одном белье, накинув на плечи пальто. Чудачество? Думаю, нет. Одежда сковывала его, и даже в школу он никогда не надевал галстука, жестких воротничков, манишки.
Дом стоит последним в правом ряду, на самом «юру», очень близко к реке, и зимой в нем всегда холодно. Наша комната, служившая до перестройки дома кабинетом деду, и по сей день сохраняет деревянную панель — для тепла Константин Эдуардович прибил к стенам вертикально расположенные доски. Особенно холодно наверху, где живут дедушка и бабушка. В светелке нет печи, и она отапливается дымоходами, идущими с первого этажа. И уж когда Константину Эдуардовичу становилось особенно зябко, он затапливал в кабинете-спальне чугунную печку-«буржуйку». Тогда в комнатах, перегороженных дощатой переборкой, наступала «тропическая жара», но к утру становилось, мягко говоря, прохладно.
ЦИОЛКОВСКИЙ сидит за обеденным столом почему-то не как мы, на стульях, а в низеньком кресле, точно гаком, в каком он работает у себя. Он аккуратен и перед едой надевает па себя клеенчатый фартук, сшитый, как, впрочем, и все другие носимые им вещи, Варварой Евграфовной на швейной машине, которая стоит здесь же, в прихожей- столовой, на комоде.
Машинку купил ей Константин Эдуардович еще в Боровске, когда ожидали рождения ребенка, и первые распашонки для первенца — Любы — были сшиты руками великого русского ученого. В тарелку с изображенным на дне ее зеленым тигром в зеленых джунглях Варвара Евграфовна кладет мужу гречневую или пшенную кашу и отварную рыбу, по дешевке купленную у соседей-рыбаков. Иногда Константин Эдуардович любит раскладывать пищу по тарелкам сам и при этом обязательно рассказывает что-нибудь смешное.
Варвара Евграфовна разливает чай или ячменный, а чаще желудевый кофе. Желуди дети собирали в лесу, а обрабатывала и молола такой кофе на ручной мельничке бабушка. К чаю дед мажет ломоть хлеба маслом, которое в доме зовут «чухонским», посыпает крупной солью и режет на квадратики. Как мы любили, когда дед угощал нас этими «пряничками» да в придачу давал по карамельке!
Часы, висящие над столом, бьют половину девятого. Нас отправляют спать. Дочери ученого — Любовь и Мария продолжают между собой тихую беседу. Варвара Евграфовна убирает со стола, а Константин Эдуардович поднимается к себе наверх, захлопывает крышку люка — это сигнал, днем ли, вечером, о соблюдении в доме полной тишины. Мы знаем, сейчас он снова примется за работу: писать, чертить, рассчитывать. К 11 дом затихает. С Оки дует ветер, старый дом поскрипывает. К утру наметет вокруг него сугробы, и Константин Эдуардович выйдет с лопатой, чтобы расчистить дорожки.
ТАКАЯ картина более чем полувековой давности всплыла у меня в памяти. Я выхожу на улицу, залитую огнями, по крутой горе, с которой мы когда-то катались на санках-кобылках, сделанных не без помощи деда, поднимаюсь, как говорили в доме, «в город», в цивилизацию, чтобы, вернувшись утром, снова открыть двери музея для нескончаемого потока «гостей Циолковского». Да, они приходят к нему в гости: познакомиться, посоветоваться, поговорить или, как сказал космонавт П. И. Беляев о себе, чтобы «мысленно доложить ему о состоявшемся полете».
Интересна судьба этого мемориального дома. Почти четверть века промаявшись с семьей, которая росла из года в год, по чужим квартирам в Боровске и Калуге, он наконец присмотрел себе крохотный трехоконный домик в конце Коровинской улицы. Только огороды и шоссе отделяли дом от Оки. Любил Циолковский прибрежные районы: по рекам катался на самодельных лодках, зимой мчался на коньках с зонтиком в руках. Этот парус давал ему возможность почувствовать чарующее ощущение скорости. Разысканный много лет спустя страховой полис гласил: «Согласно купчей крепости, совершенной нотариусом А. А. Фомичевым 4 мая 1904 г., имущество, застрахованное по сему полису, перешло в полную собственность коллежского асессора Константина Эдуардовича Циолковского». Имущество! Одна жилая перегороженная комната, кухня с русской печью и широкой лавкой, амбар да погреб и почти пустой и неухоженный приусадебный участок. Огород и сад привела в порядок Варвара Евграфовна, а хозяин купленного дома принес однажды от знакомых кустик сирени, прикопал его в центре сада, и теперь от его корней идут в рост молодые побеги, даря нам каждую весну ароматные букеты цветов.
В саду стоит скамья, сколоченная Циолковским, недалеко от нее колодец. Чтобы жене удобнее было поднимать тяжелые ведра с водой, Константин Эдуардович выточил на токарном станке блок, повесив его на жердях над срубом. В 1908 году случилось сильное наводнение. Разбушевавшиеся воды Оки проникли в дом. Пострадали книги и рукописи, печи и полы, и владелец, чтобы в будущем избежать подобных бед, сооружает из старого амбара свою знаменитую светелку, состоящую из кабинета-спальни, крохотной комнатки жены и хорошо остекленной веранды, ставшей ему мастерской. Выход из этого неотапливаемого помещения вел прямо на крышу дровяного сарая, на котором экспериментатор-самоучка проводил аэродинамические опыты, наблюдал в небольшую подзорную трубу звездное небо. В семье эту деревянную дверь называли не иначе как «дверью в мировое пространство», а космонавт Алексей Леонов, впервые побывавший в музее 20 лет назад, сказал, что, если не было бы этой двери, то не было бы и его люка в открытый космос, не было бы полета Юрия Гагарина...
В 1932 году в связи с 75-летием ученого и награждением его орденом Трудового Красного Знамени калужане подарили Константину Эдуардовичу благоустроенный дом на той же улице, носящей теперь его имя. А через год после его кончины, 19 сентября 1936 года, в старом доме Циолковских открылся городской музей, которому со временем суждено было стать первым центром пропаганды космической науки, базой для создания музея истории космонавтики и, наконец, мемориальным филиалом «Звездного дворца». Как и многие музеи страны, он жестоко пострадал от фашистского нашествия. В печах запылала самодельная кровать ученого, на растопку пошли книги из библиотеки, письменный стол гитлеровцы приспособили для рубки мяса, собственноручно сделанные слуховые трубы, спасавшие его от полуглухоты, оккупанты использовали для заливки горючего, жестяные модели дирижаблей превратили в мишени. Но уже через три месяца после освобождения Калуги израненный музей принял первых посетителей-воинов. Фронт стоял в нескольких десятках километров от города...
Только мы, старые работники музея, знаем, каких трудов стоило продумать экспозицию, разыскать вещи, все документализировать, подтвердить. Тогда еще была жива дочь ученого — М. К. Циолковская-Костина. Рукой, которая от тяжелой болезни едва могла держать в руках карандаш, она нарисовала план размещения экспонатов на первом этаже. По ее воле в музей были переданы десятки предметов, бытовавших в старом доме и, к счастью, бережно сохраненных в новом.
Внучка ученого В. В. Костина и бывший сосед Е. А. Надальяк вспомнили размещение на участке плодовых деревьев. 80-летний столяр П. И. Ларионов, узнав, что не сохранился круглый журнальный столик, сделанный им для Константина Эдуардовича, изготовил для музея такой же. Старейший работник музея В. С. Зотов передал для экспозиции целую коллекцию старинной домашней утвари. Двадцать подлинных писем Циолковского к А. Л. Чижевскому передала музею вдова ученого Нина Вадимовна...
Я НАЧАЛ свой рассказ с описания старинных часов Циолковского. И хочу снова вернуться в тот зал... Еще недавно в зале, который сейчас называется «Прихожая-столовая», было что-то вроде вестибюля. У окна стоял обычный канцелярский стол, на нем лежал гроссбух. Каждый, кто приходил в музей, мог оставить свои координаты. Летом 1964 года в Калугу во второй раз приехал первый космонавт мира. Осмотрев домик-музей, он пожелал оставить автограф в Книге почетных посетителей, сделал довольно подробную запись и вдруг услышал бой часов, висящих над его головой, а рядом со своим плечом увидел настольные часы «космос», подаренные им музею три года назад. Как же растроган был Юрий Алексеевич, что его подарок стоит под часами его великого учителя! И тогда к уже, казалось бы, законченной записи он добавил несколько строк: «Для нас, космонавтов, пророческие слова Циолковского об освоении космоса всегда будут программными, всегда будут звать вперед».
А поток людей зимой и летом, в слякоть и гололед не скудеет, людей со всех концов «голубой планеты» тянет сюда, к самому первому космодрому.
А. КОСТИН, заведующий Мемориальным домом-музеем К. Э. Циолковского. КАЛУГА.