Берёзово. Побег
Подготовка к побегу и побег очень живо и эмоционально описаны в книгах Л.Д. Троцкого "Туда и обратно" и "Моя жизнь". Здесь, чтобы не утомлять читателя, я публикую лишь краткие выдержки из них.
«12 февраля. Березов. Тюрьма.
Вчера вечером мы приехали в Берёзов. Вы не потребуете, конечно, чтоб я вам описывал “город”. Он похож на Верхоленск, на Киренск и на множество других городов, в которых имеется около тысячи жителей, исправник и казначейство. Впрочем, здесь показывают ещё – без ручательства за достоверность – могилу Остермана и место, где похоронен Меньшиков. Непритязательные остряки показывают еще старуху, у которой Меньшиков столовался.
Привезли нас непосредственно в тюрьму. У входа стоял весь местный гарнизон, человек пятьдесят, шпалерами. Как оказывается, тюрьму к нашему приезду чистили и мыли две недели, освободив её предварительно от арестантов. В одной из камер мы нашли большой стол, накрытый скатертью, венские стулья, ломберный столик, два подсвечника со свечами и семейную лампу. Почти трогательно!
Здесь отдохнем дня два, a затем тронемся дальше...
Да, дальше... но я еще не решил для себя – в какую сторону...
…Мысль о побеге не покидала нас ни на минуту. Но огромный конвой и режим бдительнаго надзора крайне затрудняли побег с пути. Нужно, впрочем, сказать, что побег был всё-таки возможен — разумеется, не массовый, а единичный. Было несколько планов, отнюдь не неосуществимых, — но пугали последствия побега для оставшихся. За доставку ссыльных на место отвечали конвойные солдаты и в первую голову унтер-офицер. В прошлом году один тобольский унтер попал в дисциплинарный баталионъ за то, что упустил административно-ссыльнаго студента. Тобольский конвой насторожился и стал значительно хуже обращаться с ссыльными в пути…
…После заявления с моей стороны, что вследствие болезни и усталости я немедленно ехать не могу и добровольно не поеду, исправник после совещания с врачом оставил меня на несколько дней в Березове для отдыха. Я был помещен в больницу. Каких-нибудь определённых планов у меня не было.
В больнице я устроился с относительной свободой. Врач рекомендовал мне побольше гулять, и я воспользовался своими прогулками, чтобы ориентироваться в положении.
Самое простое, казалось бы, – это вернуться обратно тем же путём, каким нас везли в Берёзов, то-есть “большим тобольским трактом”. Но этот путь казался мне слишком ненадёжным…
…Можно на оленях перевалить Урал и через Ижму пробраться в Архангельск, там дождаться первых пароходов и проехать заграницу. До Архангельска путь надежный, глухими местами. Но насколько безопасно будет оставаться в Архангельске?..
…Наиболее привлекательным показался мне третий план: проехать на оленях до уральских горных заводов, попасть у Богословскаго завода на узкоколейную железную дорогу и доехать по ней до Кушвы, где она смыкается с пермской линией. А там – Пермь, Вятка, Вологда, Петербург…
На заводы можно отправиться на оленях прямо из Березова – по Сосьве или Вогулке. Тут сразу открывается дичь и глушь. Никакой полиции на протяжении тысячи вёрст, ни одного русскаго поселения, только редкия остяцкия юрты, о телеграфе, конечно, нет и помину, совершенно нет на всём пути лошадей – тракт исключительно “оленный”. Нужно только выиграть у берёзовской администрации некоторое время, – и меня не догонят, даже если бросятся по тому же направлению.
Меня предупреждали, что это – путь, исполненный “лишений и физических опасностей”. Иногда на сотню вёрст нет человеческаго жилья. У остяков, единственных обитателей края, свирепствуют заразныя болезни; не переводится сифилис, частым гостем бывает сыпной тиф. Помощи ждать не от кого…
…Оставалось найти человека, который взялся бы довезти меня до заводов, – то-есть оставалось самое трудное.
– Стойте, я вам это устрою, – сказал мне после долгих разговоров и размышлений молодой “либеральный” купец Никита Серапионыч, с которым я вёл по этому предмету переговоры. Тут вёрст 40 под городом, в юртах, зырянин живёт, Никифором звать... уж это такой пройдоша... у него две головы, он на все пойдёт...
– А не пьёт он? – спросил я предусмотрительно.
– Как не пить – пьёт. Да кто же здесь не пьёт? Он вином и погубил себя: охотник хороший, прежде много соболей добывал, большия деньги зарабатывал. Ну да ничего: если он на это дело пойдёт, он, даст Бог, воздержится. Я к нему съезжу. Это такой пройдоша... уж если он не свезёт, никто не свезёт... Совместно с Никитой Серапионычем мы выработали условия договора. Я покупаю тройку оленей, самых лучших, на выбор. Кошева тоже моя. Если Никифор благополучно доставит меня на заводы, олени с кошевой поступают в его собственность. Сверх того я уплачиваю ему пятьдесят рублей деньгами.
К вечеру я уж знал ответ. Никифор согласен. Он отправился в чум вёрст за 50 от своего жилья и завтра к обеду приведёт тройку лучших оленей. Выехать можно будет, пожалуй, завтра в ночь. Нужно к тому времени запастись всем необходимыми купить хорошие оленьи кисы с чижами*), малицу или гусь**) и заготовить провизии дней на десять. Всю эту работу брал на себя Никита Серапионыч.
*) Чижи – чулки оленьяго меха, шерстью к ноге; кисы—сапоги оленьяго меха, шерстью наружу.
**) Верхняя одежда из оленьяго меха. Малица шьется мехом внутрь; поверх малицы в холодное время надевается гусь, мхом наружу.
…Отъезд затягивался, по крайней мере, на сутки. Исправник каждый день может потребовать, чтоб я отправился в Обдорск. Дурное начало!
Выехал я на третий день, 18 февраля.
…Олени бежали бодро, свесив на бок языки и часто дыша: чу-чу-чу-чу... Дорога шла узкая, животныя жались в кучу и приходилось дивиться, как они не мешают друг другу бежать. – Надо прямо говорить, обернулся ко мне Никифор: – лучше этих оленей нету. Это быки на выбор: семьсот оленей в стаде, а лучше этих нет. Михей-старик сперва и слушать не хотел: этих быков не отдам. Потом уж, как выпил бутылочку, говорит: “бери”! А когда отдавал оленей, заплакал. “Смотри, говорит, этому вожаку (Никифор указал на передняго оленя) цены нету. Если вернешься назад счастливо, я у тебя их за те же деньги куплю”. Вот какие это быки. И деньги за них даны хорошия…»
По дороге давали отдых себе и оленям. Останавливались в юртах Выжпуртымских, Шоминских, Санги-туръ-пауль, Ханглазских, Няксимвольских и других. Зырянин Никифор периодически оказывался нетрезв, что изрядно действовало Льву Давидовичу на нервы.
«Часа в четыре ночи мы приехали в Ивдель. Остановились у Дмитрия Дмитриевича Лялина, котораго Шаропанов рекомендовал, как “народника”. Он оказался сердечным и любезнейшим человеком, которому я рад здесь высказать искреннюю признательность.
– У нас тихая жизнь, – рассказывал он мне за самоваром. – Даже революция нас не коснулась. Событиями мы, конечно, интересуемся, следим за ними по газетам, сочувствуем передовому движению, в Думу посылаем левых, но самих нас революция на ноги не подняла. На заводах, в рудниках – там были стачки и демонстрации. А мы тихо живём, даже полиции у нас нет, кроме горнаго урядника… Телеграф только у Богословских заводов начинается, там же и железная дорога, вёрст 130 отсюда. – Ссыльные? Есть и у нас несколько человек: три лифляндца, учитель, цирковой атлет. Все на драге работают, нужды у них особенной нет. Тоже тихо живут, как и мы, ивдельцы. Золото ищем, по вечерам на огонек друг к другу ходим... Здесь поезжайте до Рудников смело, никто не остановит: можно отправиться на земской почте, можно на вольных. Я вам найду ямщика. С Никифором мы распрощались. Он еле держался на ногах.
– Смотрите, Никифор Иванович, – сказал я ему – как бы вас вино на обратном пути не подвело. – Ничего... что будет брюху, то, и хребту, – ответил он мне на прощанье.
* * *
Здесь в сущности кончается “героический” период истории моего побега – переезд на оленях по тайге и тундре на протяжении семи-восьмисот вёрст. Побег, даже в своей наиболее рискованной части, оказался, благодаря счастливым обстоятельствам, гораздо проще и прозаичнее, чем он представлялся мне самому, когда был ещё в проекте, и чем он представляется другим лицам со стороны, если судить по некоторым газетным сообщениям. Дальнейшее путешествие ничем не походило на побег Значительную часть пути до Рудников я проделал в одной кошеве с акцизным чиновником, производившим по тракту учёт винных лавок.
25 февраля ночью я без всяких затруднений сел у Рудников в вагон узкоколейной железной дороги и после суток медленной езды пересел на станции Кушва в поезд Пермской дороги. Затем через Пермь, Вятку и Вологду я прибыл в Петербург вечером 2-го марта. Таким образом пришлось пробыть в пути двенадцать суток, чтоб получить возможность проехать на извозчике по Невскому проспекту Это совсем не долго: “туда” мы ехали месяц. На подъездном уральском пути положение моё было далеко еще не обезпеченным: по этой ветке, где замечают каждаго “чужого” человека, меня на каждой станции могли арестовать по телеграфному сообщению из Тобольска. Но когда я через сутки оказался в удобном вагоне Пермской дороги, я сразу почувствовал, что дело мое выиграно. Поезд проходил через те же станции, на которых недавно нас с такой торжественностью встречали жандармы, стражники и исправники. Но теперь мой путь лежал совсем в другом направлении и ехал я совсем с другими чувствами. В первыя минуты мне показалось тесно и душно в просторном и почти пустом вагоне. Я вышел на площадку, где дул ветер и было темно, и из груди моей непроизвольно вырвался громкий крик – радости и свободы!»
«На одной из ближайших остановок я по телеграфу вызвал жену на станцию, где скрещивались поезда. Она не ждала этой телеграммы, во всяком случае, не ждала ее так скоро. И не мудрено. Путь наш до Берёзова длился более месяца. Петербургские газеты были полны описаний нашего продвижения на север. Корреспонденции ещё только продолжали поступать. Все считали, что я на пути к Обдорску. Между тем весь обратный путь я проделал в 11 дней. Ясно, что встреча со мной под Петербургом должна была казаться жене невероятной. Тем лучше: встреча все же состоялась.»
Юрий Николаевич Квашнин
главный научный сотрудник
Музея Природы и Человека
г. Ханты-Мансийск