5 часть
Автор Жанна Абуева
Глава 8.
Опубликованная в газете «Красный Дагестан» статья была озаглавлена «Вон, примазавшиеся!» и в ней некий бравый аноним, не пожелавший открыть своего имени, писал: «В селении Чох Гунибского округа есть род Мавраевых, известных не только по одному округу, но и по всему Дагестану своим контрреволюционным прошлым. Из этого рода были офицеры, крупные барановоды и т.д., а один из них работает и сейчас в Даггизе, не раз фигурировавший на страницах «Красного Дагестана» за свои отличительные делишки. Во время гражданской войны в Дагестане Мавраевы были в рядах тех, кто боролся против Красной армии, красных партизан.
После войны, в 1925 году, другой представитель фамилии Мавраевых, оказавшийся почему-то «Нахибашевым», каким-то образом втёрся в краснодарскую кавалерийскую школу. Узнав об этом, батрачество и комсомольцы подали жалобу, в результате Мавраева («Нахибашева») исключили из школы.
Но вот сюрприз: Мавраев ныне учится в Дагземтехникуме в Махачкале! Как, каким путём, под чьим покровительством этот чуждый нам элемент, с тёмным и грязным прошлым, устроился вновь в советскую школу?! Неужели на его место нет кандидатов из батраков-бедняков?
Наркомпрос обязан немедленно расследовать это.
Обиженный батрак».
Магомедмирза вновь перечитал статью и глубоко вздохнул. «Воистину, всеобщая грамотность и хороша и плоха одновременно!» - подумал он.
В последнее десятилетие жизнь его круто переменилась, так же как и жизнь его республики. К власти пришли новые люди, которые декларировали высокие идеалы свободы, но обществом управляли пока что совсем другие идеалы.
Сам Мавраев не уставал проповедовать собственные принципы, которые, безусловно, не могли нравиться новой власти и которые заключались в требованиях предоставить дагестанцам истинную автономию с правом самим решать все свои дела, взяв свои права в собственные руки. В многочисленных своих газетных публикациях Магомедмирза обращался к дагестанцам: «….. Давайте, братья, теперь не будем говорить о прошлом, а будем заботиться о будущем. Среди нас есть люди, которые, говоря «я горец, я житель равнины, я социалист, я рабочий», вступили в различные партии. Не разделяя людей друг от друга, объединимся все воедино и скажем: «Мы дагестанцы», «Мы мусульмане», и все с едиными идеями и мнениями объединимся в данную нам автономию и оставим эти разные партии. Иначе мы не сможем защитить себя и, как прежде, попав в руки какой-либо нации, возможно, мы попадём под её угнетение и окажемся на положении её рабов…».
Да, он неустанно призывал своих соотечественников раскрыть глаза на то, что «после провозглашения свободы каждый требует себе высокую главенствующую должность и каждый, думая только о себе, не заботится о потребностях людей, народа. Похоже на то, что каждый, заботясь о своих родственниках и друзьях, позабыл о нуждах народа…»
Да, он готов был отдать свои земли беднякам, хотя и говорил при этом, что богатство даётся человеку самим Всевышним и отниматься должно Им же и ни кем иным, он призывал сохранить в Дагестане обучение религиозным наукам на арабском языке, а светским – на тюркском, считая, что если дагестанских детей оставить надолго в русских школах, то эти дети постепенно отойдут от своих корней и перестанут верить в Аллаха. Стоя на позициях просветительства, он горячо отстаивал свои убеждения, поскольку верил, что кроме пользы они народу ничего не принесут. Ну, а что сделали Советы? Они, укрепившись во власти, национализировали все типографии, включая и его собственную «Исламскую типографию», и теперь ею управлял некто Гоголев, ещё недавно работавший у него, Магомедмирзы Мавраева, простым механиком.
«Да, никогда нельзя знать, как повернёт жизнь», думал Магомедмирза, расчерчивая на бумаге какие-то одному ему ведомые схемы.
Он чувствовал, что тучи над его головой всё больше сгущаются, и сколько бы ни говорил Тахо-Годи, как высоко он ценит деловые качества и опыт Мавраева, предлагая ему место заведующего производственным отделом в строящейся в Махачкале типографии, всё равно такие, как Магомедмирза, всегда останутся для новой власти чуждыми классовыми элементами.
Анонимная статья встревожила Магомедмирзу, и он понял, что это лишь первый звоночек и что будут ещё и другие. «Обиженных батраков» теперь было много, и все они хотели так или иначе свести счёты со своими новыми классовыми врагами.
В который уже раз Мавраеву подумалось, что лучше ему, вероятно, уехать отсюда на какое-то время. Только вот как быть с семьёй, с женой Муслимат и пятью детьми? Уехать всем вместе? Сейчас время для этого не совсем подходящее. Их отъезд может вызвать не только вопросы, но и конкретные действия. Они уже забрали у него всё, чем он владел и что создавал на протяжении жизни. Оставалась сама его жизнь. И они вполне могут захотеть забрать и её тоже.
Глава 9.
Шахри в очередной раз покрутилась перед зеркалом и осталась вполне довольна увиденным. Повернувшись на каблучках, она вышла из комнаты и заглянув по пути в детскую, полюбовалась на сынишку Далгатика, мирно спавшего в кроватке под присмотром няни Поли, пожилой украинки, не чаявшей души в своём питомце.
Шахри приложила палец к губам и сделала Полине знак, чтобы та вышла к ней.
- Я иду в гости, а Манап Абдурагимович подойдёт туда сразу, как освободится, - сказала она. – Придём поздно, так что не ждите нас и ложитесь спать.
Няня преданно посмотрела на хозяйку и в сотый раз подивилась тому, как она хороша. Уложенные в высокую причёску пышные каштановые волосы открывали белую лебединую шею, а муаровое тёмно-вишнёвое платье приятно облегало точёную фигуру, совершенство которой ещё более подчёркивали красивые, в тон платью, замшевые туфельки, привезённые из столицы любящим и заботливым супругом.
Скажи кто-нибудь Шахри много лет назад, что её ждёт столь блестящее будущее в качестве жены одного из самых знаменитых людей Дагестана, она бы позабавилась, но сейчас, когда её жизнь сплошь состояла из праздников в виде приёмов и банкетов, концертов и загородных маёвок, примерок новых платьев и дружбы с такими же, как и она сама, жёнами ответственных работников, прошлая жизнь в горах была словно укрыта за дымчатой непроницаемой завесой.
Манап был постоянно занят на работе, сынишка находился в заботливых руках Полины, а сама она коротала дни в общении с приятельницами, чьи мужья также сутками напролёт отдавались государственной работе, желая приблизить то светлое будущее, которое они обещали поверившему им народу. Их жёны, проживая в правительственных квартирах и снабжаясь всем необходимым из спецраспределителей, занимались лишь собою и своими семьями, не особенно задумываясь над тем, как обстоит всё там, снаружи, на тех улицах, по которым они ездили главным образом в автомобилях, мимо тех домов, за стенами которых простые люди, затянув потуже пояса, перебивались, как могли, в тревожном ожидании будущих неизвестных перемен.
Иногда они выезжали семьями на природу, и тогда, в непринуждённой обстановке, в компании своих товарищей, Манап словно скидывал с себя панцирь холодноватой сдержанности и превращался в весёлого и обаятельного мужчину, так и сыпавшего шутками и остротами.
- Шахри, твой муж просто душечка! – говорила ей Любочка Мамедова, молодая и хорошенькая супруга одного из дагестанских наркомов, и Шахри улыбалась и кивала согласно головой, потому что Манап и в самом деле умел увлечь любого.
Во время такого досуга мужчины избегали обыкновенно говорить при жёнах о работе и поддерживали лёгкие разговоры о том о сём, словно и не было у них напряжённых и многочасовых ночных бдений в правительственных кабинетах. Между собой они главным образом рассуждали о событиях исторического плана либо спорили о диалектическом материализме, пока жёны их обсуждали новинки моды или кулинарные рецепты, а то и просто сплетничали беззлобно.
- Ой, что я вам расскажу-у! – понизив голос, сказала жена наркома Алиева, Тамара. – Представляете, наш-то Абдулгамидов влюбился в Полянскую, балерину Большого театра! Говорят, жениться собирается!
- На балерине?! Интересно, когда это он успел влюбиться! Вроде бы пропадает сутками на работе, а поди ж ты, и на балет время нашёл!
Раисат, степенная и дородная супруга Муслима Алиханова, добродушно хмыкнув, потянулась за одним из пирожков с капустой, испечённых для пикника накануне вечером, и осторожно его надкусила.
- Постойте, кажется, это её я видела, когда мы с Манапом были на «Жизели» в последний раз, - воскликнула Шахри. – Да-да, я точно помню, она танцевала во втором составе, довольно, между прочим, красивая, и танцует хорошо! Кстати, с нами был и Абдулгамидов, неужели, тогда и влюбился?
- Не представляю себе, какие из балерин жёны. Мне кажется, что кроме как стоять на пуантах в своих пышных пачках они больше ничего не умеют! – сказала Раисат.
- Ну, не скажи! Они только на вид такие хрупкие, а на деле очень даже крепкие и выносливые.
- А я никак не привыкну к тому, что они полуголыми выходят на публику! – сказала Шахри и добавила: - Хотя балет очень люблю!
- А между прочим, Сталин, говорят, не пропускает ни одной премьеры!
- Вот бы увидеть его, да, девочки?
В такой обстановке Шахри старалась не задумываться над судьбами тех, кто, подобно Ибрагим-беку, был изолирован государством от процесса построения нового общества. Более того, она приучилась поддерживать мнение мужа о том, что сопротивляющихся просто необходимо изолировать, а то и ликвидировать, ибо в противном случае они сделают всё, чтобы помешать коммунистам в их благородном деле.
Манап говорил, что так надо, и она верила, что это и в самом деле так. Жертвы неизбежны, говорил он, но ради дела революции надо уметь жертвовать даже тем, что тебе дорого. Идёт борьба классов, и здесь не до сантиментов.
Конечно, ей было очень жаль дядю Ибрагим-бека, и тётю Парихан, и
всех остальных, но она гордилась мужем, и поддерживала его во всём, и по-том, разве не благодаря Манапу все они благополучно избежали расстрела?
Шахри хотелось думать, что когда-нибудь они все непременно встретят-ся, и она не донимала мужа расспросами об их дальнейшей участи. В конце концов, для чего нужно было Халил-беку стрелять в Манапа, ведь он мог его убить, и тогда… Она содрогнулась при мысли, что тогда у неё не было бы такого мужа. И такого чудного сынишки, и вообще, такой насыщенной и интересной жизни…
Что ж, рассудительно думала она, есть на свете вещи, явления и процессы которые ты не в силах изменить, и значит, надо просто смириться с ними.
Первое время ей было грустно от того, что она не могла видеться со своей любимой подругой Айшей. И не потому, что они жили в разных городах, а потому, что та была дочерью Ибрагим-бека, классового врага её мужа Манапа и той системы, которой он служил верой и правдой. Но она смирилась и с этим, сказав себе, что в один прекрасный день всё изменится в лучшую сторону, и они с Айшей, наконец, увидятся. Но время летело, и вскоре подруга также стала частью прошлой жизни, оставшейся там, за дымчатой завесой.
Часть III.
(1932-1941)
Водовороты судеб
Глава 1.
Айша вынула из духовки противень, на котором аппетитно возвышалась покрытая золотой корочкой индейка, ещё пару часов назад важно шествовавшая по курятнику, не удостаивая своим вниманием остальных его обитателей, а теперь лежавшая в ожидании разделки.
Традиционный час обеда молодая женщина любила и ждала по одной той причине, что за столом собиралась вся семья, которую ей нравилось потчевать чем-то вкусненьким и для которой любое блюдо, приготовленное её, Айшиными, руками, являлось лучшим на свете.
Во главе стола сидел её муж Ансар, по правую руку от отца сидел Имран, а Малика помогала матери подавать на стол, на ходу успевая строить брату смешные и потешные рожицы.
Детям не терпелось поскорее поесть и бежать на улицу, где было так интересно, и где бурлила жизнь, не сельская и не городская, а бывшая чем-то средним между этим – словом, провинциальная.
Буйнакск уже давно не звался столицей Дагестанской области, но хранил свой дух, сочетавший суровую горскую ментальность с европейской непринуждённостью и любопытством. От этой смеси город был полон самых разных людей, приезжавших сюда из русских степных просторов и спускавшихся с высоких кавказских гор и настолько привязывавшихся к этому месту, что не желая его менять ни на какое другое, они тут же пускали здесь корни.
Такой же разной была и городская детвора, смешавшаяся в единую общность и разговаривавшая теперь на русском языке, искусно прививавшемся сформированной Советами заезжей интеллигенцией педагогического толка, выполнявшей здесь, в этом исторически непокорном краю, своего рода миссию.
Дух города был, однако, и не русским и не дагестанским, а средним между ними и по-настоящему интернациональным.
Богатый и гостеприимный дом Ансара одинаково радушно принимал в свои объятья горцев и не-горцев, русских и дагестанцев, евреев и армян, главным образом занимавшихся здесь предпринимательством. Ансара в городе уважали за основательность и порядочность в отношениях с людьми, за верность данному слову и щепетильный подход к делу. Горожане приглашали Ансара, когда надо было рассудить по справедливости, или заключить мировую, или разрешить тяжбу, и он безотказно шёл, и разбирался досконально и добросовестно, предлагая самое верное из решений.
Гасан, вслед за другом перебравшийся из Кумуха в Буйнакск, поступил на учёбу в реальное училище, окончив которое, стал работать в местной газете, а затем женился на полюбившейся ему русоволосой девушке Свете, с которой встречался целых два года и кроме которой ни о ком думать не мог. Света приехала в Дагестан из Царицына, позднее переименованного в Сталинград, и обучала русскому языку как местную детвору, так и взрослых горцев, желавших получше освоить язык новой власти. Русский язык был повсюду, а Гасан был не единственным горцем, связавшим себя семейными узами с русской девушкой. Такие браки постепенно становились обычным делом, и союз дагестанца с русской никого уже не удивлял, хотя нечего было и думать о том, чтобы горянка вышла замуж за иноземца. Здесь законы гор по-прежнему оставались суровыми и непреклонными.
Гасан со Светой частенько наведывались к Ансару, где их всегда ждал радушный приём. В одну из таких встреч Гасан сообщил другу о своём решении стать коммунистом.
- Я действительно хочу стать членом партии и бороться за дело Ленина-Сталина! – сказал он Ансару.
- Что ж, - медленно произнёс Ансар, - если ты и в самом деле уверен, что должен сделать это, так делай!
- А ты? Не хочешь вступить в партию?
- Нет, - ответил Ансар. – Во-первых, я человек, далёкий от политики, а во-вторых… Ты ведь знаешь, что все родственники моей жены сосланы в Сибирь как враги этой партии, так как же я могу стать её членом? К тому же и сословие у меня купеческое… так что я для партии скорее враг, чем друг…
Ансар и в самом деле предпочитал находиться в стороне от бурной и кипучей деятельности новой власти. Он работал, содержал семью и кучу родни, не помышляя о высоких идеалах коммунизма, которые были ему чужды и неинтересны. Главное, считал он, иметь твёрдый и честный заработок, жить в ладу со своей совестью, уважать ближнего и держаться подальше от политики. Всё остальное было, по его мнению, суетой и чистой воды утопией. Лозунги о всеобщем равенстве и каком-то светлом будущем казались ему наивными и недолговечными. Есть руки, есть голова на плечах и есть крепкий тыл в лице семьи – и этого вполне достаточно, чтобы не пропасть в жизни и быть довольным ею. И Ансар благополучно существовал отдельно от Советской власти, как она существовала отдельно от него.
Глава 2.
Шахри провела Любочку Мамедову в гостиную и усадила её на широкий диван, покрытый мягким золотисто-коричневым пледом, а сама устроилась в большом кожаном кресле напротив своей приятельницы, которая пришла к ней с визитом и говорила сейчас взволнованно:
- Прямо не могла дождаться, пока приду к тебе, не хотела говорить по телефону!
- Что-то случилось? – спросила её Шахри, сразу же поняв, что Мамедова принесла её какую-то услышанную от супруга новость.
- Случилось, да ещё как! – Любочка умолкла и уставилась на Шахри своими круглыми и голубыми, похожими на бусинки стекляруса, глазами.
- Да говори же! - сказала Шахри нетерпеливо. – Что такого могло случиться, что ты пришла ко мне в девять утра?
- Ты даже не представляешь! Абдулгамидов застрелил свою балерину! – выпалила на одном дыхании Любочка и вновь уставилась на Шахри в ожидании её реакции.
- Что-о?! Что он сделал?! – вскричала Шахри поражённо. – Застрелил свою жену? Но почему?
- Говорят, что пока он сутками был на работе, Полянская постоянно устраивала в их квартире всякие вечеринки… хм… чтобы не сказать оргии… и там собиралась московская богема, актёры, певцы, художники… И вроде он пришёл неожиданно, а веселье было в самом разгаре, и он увидел, что его жена, пьяная, сидит на коленях у какого-то мужчины, и тогда он выхватил свой наган и выстрелил в неё… Наверное, по первому импульсу!
Потрясённая Шахри не могла вымолвить ни слова и лишь представляла в своём воображении всю картину.
Муртузали Абдулгамидов был близким другом Манапа, вместе с которым они пережили и революцию, и гражданскую войну, и террор. Он происходил из одного крупного дагестанского тухума, известного своими достижениями как в науке и искусстве, так и в политике, а имя самого Муртузали было прочно связано со всеми победами большевиков. В последние годы Абдулгамидов работал в Москве, занимая один из высших постов в народном комиссариате внутренних дел, и Шахри, зная его как человека, обладавшего железной волей, не могла себе представить, как такое вообще могло с ним случиться.
Манап, верно, был в курсе всего, и не обмолвился ни словом, и это было на него похоже. Не в его правилах было обсуждать дома новости, связанные с политикой или политиками, тем более, его друзьями, и Шахри обычно узнавала всё от приятельниц.
- И как же теперь? – сказала она, обращая свой вопрос скорее в пространство, нежели к подруге.
- Пока что он отстранён от работы, а чем всё кончится, одному лишь Богу известно!
Любочка выпила чашку чая и распрощалась, сообщив, что её ждёт приятельница, и оставив Шахри в беспокойных раздумьях. Она решила, что непременно поговорит с Манапом о случившемся.
Манап, как всегда, задерживался, и Шахри, привыкшая к вечной занятости мужа, не стала бы, вероятно, нервничать по этому поводу, когда бы не сегодняшняя ужасная новость и не её внутреннее тревожное состояние, ничем таким не объясняемое и снедавшее её в последнее время.
Что-то происходило вокруг, для неё непонятное, и от этого ещё более пугающее. Тревога витала в самом воздухе, тревожным было и молчание Манапа, когда он возвращался с работы и, отказавшись от ужина, садился за письменный стол, устремив взгляд не на разложенные там бумаги, а куда-то мимо них.
- Всё в порядке? – спрашивала Шахри мужа, и тот, бросив рассеянное «Да-да, милая», продолжал думать о своём, ей неизвестном и потому ещё более тревожном.
Беспокойство охватило всё её существо, когда этим же днём к ней приехала Ольга Эмирбекова, жена видного партийного работника и её ближайшая подруга, и вместо обычных разговоров о детях, спросила вдруг неожиданно и серьёзно:
- Как Манап? Рассказывает что-нибудь?
- О чём? – не поняла Шахри.
- Ну, о делах, о работе…
- Ты что, не знаешь Манапа? Он же почти не говорит о работе, не в его это правилах. А … что?
Шахри вдруг бросилось в глаза, что её подруга, обычно задорная и весёлая, сейчас выглядела поникшей и какой-то грустной, и она вдруг почувствовала лёгкий холодок, и совершенно забыла о трагическом случае с московской балериной.
- Да я и сама не знаю, почему я спросила… просто… мне кажется, что у наших мужей какие-то неприятности…
- Неприятности? Какие могут быть у них неприятности? – поразилась Шахри. – Работают сутками напролёт, без сна, без отдыха, детей своих толком не видят…
- Да, это верно, но… Вчера вечером я случайно услышала разговор Азиза с кем-то по телефону, и он говорил о какой-то газетной статье, в которой, как я поняла, наших мужей обвинили в чём-то очень-очень нехорошем и… опасном!
Сказав так, Ольга внезапно разрыдалась. Ошеломленная Шахри, не в силах пошевелиться, продолжала сидеть в растерянном оцепенении.
- Я… я боюсь! – прошептала Ольга, устремив на подругу полный отчаяния взгляд. – Ты же видишь, что сейчас творится!
Творилось действительно нечто страшное. Сотни людей попадали по оговору в жернова политических репрессий, и количество «врагов народа» увеличивалось в геометрической прогрессии. Людей забирали ночью, иногда ближе к рассвету, и они исчезали, без суда и следствия, оставляя своим близким лишь отчаянную и безумную надежду, которая, впрочем, быстро улетучивалась. «Расстрел», «измена Родине», «враг народа», «приговор тройки», «Сибирь» - все эти слова произносились пугливым шёпотом, и от их претворения в жизнь не был застрахован никто.
Доносительство превратилось в норму жизни. Прикрываясь лозунгами борьбы с врагами революции, люди доносили друг на друга, и спущенные сверху директивы находили ещё более активную поддержку на местах.
Репрессии не щадили никого, и достаточно было какой-нибудь брошенной вскользь и вполголоса фразы, чтобы незамедлительно были приняты самые жёсткие из мер. И сейчас, сидя в уютном убранстве правительственной квартиры, обе женщины были охвачены страхом за своих мужей, понимая всю серьёзность появления этой самой газетной статьи.
Их страхи не были беспочвенными. Статья, появившаяся на первой полосе главной областной газеты, прямо обвиняла ряд партийных деятелей, включая Манапа, в политической неблагонадёжности и, более того, в буржуазном национализме. Обвинение было чрезвычайно серьёзным и породило бурю негодования со стороны местного партийного актива и ряда простых коммунистов. В адрес областного комитета партии полетели возмущённые письма, изобличающие «националистических бандитов и двурушников», среди которых назывался и Манап.
Вечером, после разговора с Ольгой, Шахри решила во что бы то ни стало поговорить с мужем, и когда он, отказавшись от ужина, сел за письменный стол, она обратилась к нему напрямик:
- Прошу тебя, скажи мне, у тебя какие-то неприятности?
Помолчав, Манап ответил коротко:
- Да.
- Но… что происходит, ты можешь мне сказать?!
Он снова помедлил с ответом, а потом вдруг встал, подошёл к жене и, взяв её за плечи, взволнованно произнёс, глядя ей в глаза:
- Родная моя, запомни одно: что бы ни говорили обо мне, не верь и знай, что я всегда, всю свою жизнь был предан делу революции и делу партии! … И ещё… - Он отвёл глаза в сторону. - Не хочу тебя пугать, но… ты должна быть готова … ко всему…
- Ко всему – к чему? – с замиранием сердца спросила Шахри.
- К… любому повороту событий… Ты должна быть сильной… и верить, что твой муж ни в чём не виноват… И сыну скажи, чтобы и он знал…
- Манап, ты меня пугаешь! Почему что-то должно случиться? Ты же не делаешь ничего плохого!
- И тем не менее… я … я … не могу всего говорить, тебе трудно будет это понять… но помни: я не виноват!
На следующий день республику потрясла новость об аресте Азиза Эмирбекова, а вместе с ним и его жены Ольги.
А ещё через день пришли за Манапом. Его забрали прямо из рабочего кабинета и тут же отвезли в тюрьму. Поскольку квартира и имущество были казёнными, Шахри было просто приказано убираться вон.
Идти было некуда. С маленьким сынишкой и чемоданом, куда успела побросать кое-что из вещей, она покинула здание, много лет служившее ей домом, и, пройдя несколько шагов, остановилась, не в силах двигаться. Верная Полина, шедшая рядом и готовая идти со своей хозяйкой хоть на край света, то и дело утирала слёзы, повторяя вполголоса, как заклинание:
- Ах ты, Господи, да что же это такое делается, а?
С того самого момента, когда она узнала об аресте мужа, Шахри находилась в состоянии такого беспредельного отчаяния и такой растерянности, что не в состоянии была чётко мыслить. Ей казалось, что всё это происходит с кем-то другим, но не с ней, такой всегда жизнерадостной и уверенной в себе и в своём безоблачном настоящем.
А теперь её жизнь разрушилась так стремительно, что она даже не успела толком понять, как всё произошло.
Дежурный часовой у подъезда их дома, обычно вежливый и предупредительный, смотрел на неё теперь с холодной брезгливостью и не поддержал, как обычно, тяжёлую дверь подъезда, через которую навсегда уходили в неизвестное две женщины и мальчик лет семи.
Сделав несколько шагов вниз по улице, они остановились на углу, где пересекались две главные улицы города. Из-за слёз, то и дело набегавших на глаза, Шахри не увидела, как прямо перед нею возник какой-то мужчина, в котором она не сразу признала Ансара, приехавшего в Махачкалу по делам и направлявшегося сейчас в типографию, где он собирался заказать форменные бланки по поручению директора завода.
Шагая по противоположной стороне улицы, Ансар ещё издали заметил двух женщин и ребёнка, и одна из женщин показалась ему очень похожей на Шахри. Обрадованный, он перешёл дорогу и, ускорив шаг, направлялся к женщинам, уверенный уже, что это и в самом деле Шахри, и предвкушая, как обрадуется Айша, когда он расскажет ей об этой неожиданной встрече. По мере приближения он вдруг почувствовал неладное, словно то была не живая Шахри, а какое-то её изваяние, которое застыло сейчас неподвижно и отрешённо на углу улицы, почему-то держа в руке чемодан.
- Здравствуй, Шахри! – окликнул женщину Ансар и тут же поразился мертвенной бледности её всегда румяного лица.
Шахри подняла на него безучастный взгляд и ровным безжизненным голосом произнесла:
- Он ни в чём не виноват… а они не верят!
Теперь Ансар всё понял. Не раздумывая, он подхватил одной рукой чемодан, а другой взял за руку Далгата.
- Пойдём, - обращаясь к Шахри, мягко произнёс он. – Мы едем в Буйнакск. Твоя сестра ждёт тебя.
Глава 3.
Теперь семья Ансара и Айшы пополнилась новыми членами. Много слёз было пролито молодыми женщинами, оплакивавшими каждая своё! Айша плакала по родителям и братьям, считавшимся «врагами народа», Шахри плакала по мужу, также волею судьбы обретшему этот ярлык, а обе вместе они плакали по всему тому, что безвозвратно сгинуло в веренице событий последних лет.
Единственными, кто не печалился, были дети, весело проводившие время в своей неожиданно пополнившейся компании. Имран, объявив уличной детворе, что к нему приехал из Махачкалы двоюродный брат, который теперь будет жить с ними, тут же вовлёк Далгата в пацанские игры, и тот, выросший в тиши правительственного дома, с робким увлечением постигал незнакомые для него законы улицы.
От Манапа не было никаких вестей, и эта неизвестность сводила Шахри с ума. Зловещие слухи о тайных пытках в тюремных застенках почти сломили дух бедной женщины, и Айша, как могла, поддерживала её, пока, наконец, хлопоты Ансара не возымели действие, и некоторое время спустя они уже смогли наладить связь с одним из тюремных надзирателей, согласившимся за щедрое вознаграждение передавать время от времени записки и еду для Манапа.
Надзирателя звали Михаил. Когда-то, ещё до революции, он и сам сидел в тюрьме, попав туда за распространение большевистских листовок, и не по убеждениям вовсе, а просто вызвавшись помочь хорошим людям, да и попался, олух, как кур в ощип. После тюрьмы к нему будто штамп прилип, большевик – и всё тебе тут. Ну, а когда революция случилась, он решил податься в охранники, какая-никакая работа. Сначала дежурил, где придётся, ну, а потом определили его в надзиратели.
Была у Михаила связь с Катей, продававшей пиво в ларьке у дома, где он снимал жильё. Катерина, яркая блондинка с пышными формами, умела создать праздничное настроение и притягивала к себе взгляды всех проходивших мимо неё мужчин, и удержать её можно было лишь щедрыми подношениями, что и побудило Михаила согласиться на передачу посылок для Манапа.
На взгляд Михаила, передачи эти были уж слишком объёмистыми, и, не думая долго, он без стеснения урезал их ровно наполовину в свою пользу. То были издержки профессии, и он даже гордился тем, что честно брал лишь половину, а мог бы брать и больше, потому как враг народа не заслуживал и того, что оставалось.
«Враг народа», в свою очередь, попросил отправить ему из дома смену чистого нательного белья, а узелок с грязным отдал Михаилу для передачи «на волю». Увидев бельё, сплошь в пятнах мужниной крови, Шахри вскрикнула от ужаса, а потом, зарыв в нём лицо, до ночи рыдала, запершись в комнате и не притронувшись к ужину.
В этот вечер у неё поднялся сильный жар, и Айша, не отходившая от подруги, лишь на рассвете, убедившись, что горячка отступила, прикорнула рядышком в кресле.
* * *
- Всё, закрываюсь! – крикнула Катерина толпе и та просительно загудела, не желая отказываться от последней кружечки. – Рабочий день окончен! Остальное выпьете завтра!
Она сняла с себя белый накрахмаленный передник и, вынув из сумочки ярко-красную химическую помаду, щедро провела ею по своим и без того ярким и пухлым губам. Подправив кокетливо взбитую чёлку, она вышла из ларька и, удостоверившись, что тот крепко заперт, лёгкой танцующей походкой направилась к противоположному углу, где её уже ждал Михаил.
- Как делишки? – игриво улыбнувшись Михаилу, спросила Катя.
- Отлично, кисуля! – отвечал тот. – Вот, получил небольшую премию и решил тебя побаловать гостинцем. Пошли, выберешь себе чего-нибудь в магазине!
- Ой! – воскликнула обрадованно молодая женщина. – Я тут давно себе приглядела одну материю, скоро ведь праздники, хочу себе сшить что-то такое… умопомрачительное, чтобы все соседки попадали!
- Ну, вот и пригодилась премия! – добродушно сказал Михаил и, вспомнив про изъятую из посылки снедь, решил по дороге прихватить домой бутылочку портвейна, чтобы вечер вышел совсем приятным.
Ни с того, ни с сего он вдруг добавил негодующе:
- Да вешать их всех надо, как собак недорезанных!
- Кого? – удивлённо спросила Катя.
- Да врагов этих … народа!
Глава 4.
Били они нещадно. Каждый из допросов сопровождался невыразимыми физическими муками, ибо пытки, применяемые следователями НКВД, по своему цинизму и жестокости не уступали средневековым. Он уже сбился со счёта, что за чем следовало, допрос ли за пытками, или пытки за допросом, но в этих делах они и в самом деле были доками. После каждого допроса Манап подолгу приходил в себя, и лишь слабая ниточка мысли, как тусклая лампада, мерцала в его измученном мозгу: когда же всё кончится… Уже и не так было важно, чем всё завершится, ибо он ясно понял, что истина никого здесь не интересует. Он понял, что у н и х своя программа, которой о н и неуклонно следуют. В самые первые часы и дни после ареста он был уверен, что скоро всё разъяснится, и что его отпустят, извинившись за случившееся недоразумение. Но допрос следовал за допросом, и всё было на грани такого издевательства и такого унижения, что надежда очень скоро его оставила. Ему предъявляли показания его соратников, таких же коммунистов, как и он сам, и он с изумлением вчитывался в эти показания, где он, Манап, обвинялся в буржуазно-националистической подрывной деятельности против страны Советов, за которую он боролся и на алтарь которой был готов положить свою жизнь. Да, он действительно отдал бы, не задумываясь, жизнь за свою страну, но не в качестве же национал-предателя!
Бить они начали на третий день после ареста. Манапа привели в комнату и поставили лицом к стене, на которой был наклеен большой лист бумаги с надписью: «Следствию известно, что вы являетесь членом контрреволюционной организации!»
- Не вздумай упираться! – грозно произнёс чей-то голос. - Мы всё знаем, так что для тебя же лучше ничего от нас не скрывать!
- Мне нечего скрывать, - медленно ответил Манап и сразу получил резкий удар в спину.
- А ну-ка поднял руки наверх, сука! – хрипло скомандовал тот же голос. – Сейчас мы тебя научим делать стойку, постоишь денёк-другой на одной ноге, и тут же вспомнишь!
Сержант госбезопасности Затолокин по праву считался среди наркоматовцев самым выдающимся из «кольщиков», и вместе со своим дружком, тоже сержантом, Ищенко снискал от своего начальства почётное прозвище «лев».
«Львы» не боялись ни Бога, ни чёрта, и казалось, получали удовольствие от процесса пыток как такового. Предварительно возбудив себя отборным матом и проклятьями в адрес Бога, Затолокин и его подельники переходили к активным нападкам на арестованных, нанося им сильные удары кулаками по лицу и сапогами в область паха.
Самой страшной из пыток была «баня», где узника, уложив на лавку, били до бессознательного состояния по голому телу плётками и резиновыми шлангами.
После одного из допросов, во время которого Манапа продержали на «стойке» в течение пяти суток, а потом, надев на голову мешок, нещадно избили резиновой палкой, у него потом долго шла из ушей кровь, а ноги распухли так, что он не мог передвигаться иначе как ползком.
«Баня» была организована по приказу наркома внутренних дел Дагестана Ломоносова, и он же стоял во главе так называемой «тройки» - органа, специально созданного для внесудебного рассмотрения дел, в большинстве случаев рассматривавшихся Ломоносовым единолично. При этом самым бессовестным образом фабриковался компромат на ни в чём не повинных людей, осуждавшихся без соблюдения каких-либо юридических норм. Как правило, аресты людей производились без санкции прокурора и без права арестованных на защиту.
Одни заключённые, не выдержав издевательств, умирали сразу после допросов, другие кончали жизнь самоубийством. Многие, не сумев выдержать пыток, наговаривали на своих соратников, подтверждая их якобы участие в контрреволюционной деятельности.
Напрасно Манап требовал ознакомить его с материалами дела, ответом ему был лишь презрительный смех Затолокина.
- Какое такое дело? – издевательски вопрошал следователь. – Ишь, какие мы грамотные! С делом ознакомиться захотели-с? Да будет тебе известно, что дружки твои уже давным-давно тебя сдали-пересдали! Все их показания в деле имеются!
- Я не верю вам! – только и смог произнести Манап.
- Ну-у, верить или не верить – дело хозяйское! – Ломоносов собственной персоной сидел напротив Манапа и насмешливо ухмылялся. - А вот Эмирбеков подтверждает, что вы в группе из шести человек вели организованную работу по отторжению Дагестана от России и созданию буржуазной республики с ориентацией на Турцию… Ваша антисоветская организация активно вела подрывную деятельность, связанную с торможением и затягиванием вопросов, касающихся просвещения, строительства, сельского хозяйства, промышленности, финансов и торговли, словом, всех отраслей нашего, народного, хозяйства! Вами готовилось вооружённое восстание против Советской власти, и, по признанию ваших же дружков, созданная вами националистическая организация активно сотрудничала с турецкой и германской разведками… Все члены организации уже дали признательные показания, в том числе и против вас, так что нет смысла отпираться!
- Я вам не верю! – упрямо повторил Манап, и тогда Затолокин, сделав кому-то знак рукой, скомандовал:
- В «баню» его, да пропарьте до самых костей!
Позднее, в камере, привалившись к стене, Манап лежал без сил и без эмоций, и только одна-единственная мысль сверлила его обессилевший мозг: «Нельзя им верить, всё это провокация и шантаж…»
Кошмар, однако, продолжался, и уже на следующем допросе следователи предъявили Манапу бумаги за подписью Азиза Эмирбекова, где чёрным по белому были написаны показания, свидетельствовавшие против него, Манапа. Увидев собственноручную подпись своего друга и соратника по партии, Манап не поверил глазам, но подпись слишком хорошо была ему знакома, чтобы он мог в ней усомниться.
- Ну что, убедились? – Ломоносов и не думал прятать усмешки. – А теперь вы нам всё расскажете: кто, когда, где и при каких обстоятельствах завербовал вас в контрреволюционную националистическую организацию…
- Никто меня не завербовывал и ни в какой организации я не состоял, - медленно произнёс Манап.
Сухой от нетерпимой жажды язык еле ворочался во рту, вот уже двое суток требовавшем воды, Кроме как о воде Манап не мог ни о чём думать. Она мерещилась ему повсюду, он слышал её журчание и в мыслях жадно припадал к её прохладной струе. Весь его организм, включая воспалённый мозг, бредил водой, и не слыша того, что говорил ему следователь, он пробормотал:
- Пить, умоляю вас, дайте пить!
- Пить? Ну, конечно, сколько угодно! Дайте-ка ему выпить!
Чьи-то руки приложили к его губам пузырёк с жидкостью, которую он благодарно глотнул, и тут же последовало гоготанье следователей. Манап успел почувствовать химический привкус и понял, что это чернила, которые фиолетовой струйкой сбегали теперь по его губам и подбородку.
- Короче! То, что вы являетесь туркофилом, это ясно и подтверждено показаниями ваших единомышленников. Конечно, лучше бы признаться самому, но если даже и нет, всё равно «вышки» вам не избежать. Это говорю вам я, нарком Ломоносов!
Манап и сам это понимал. Но он не мог знать, что этим самым утром уже были расстреляны и Азиз Эмирбеков, и жена его Ольга, и Муса Темирханов, и ещё несколько коммунистов, стоявших у истоков зарождения Советов в Дагестане.
Не знал он и того, что в десятке метров от него, в другой камере сидит Нурадин, арестованный в Кумухе неделей раньше, которому, подобно сотням других активистов, вменялось в вину «проведение антисоветской агитации среди сельских жителей». На проводимых по аналогичной схеме допросах следователи пытали Нурадина на предмет признания в срыве мероприятий по организации колхозов и сельских советов, а также в клевете на Советскую власть. Он обвинялся и в том, что якобы уговаривал крестьян не обобществлять скот, запугивая их угрозой надвигающегося голода…
Ряд партийных активистов Лакского, Аварского, Левашинского, Андийского и других округов томились теперь в тюрьмах в ожидании судебного решения. В редких между допросами перерывах они пытались понять, что же случилось и что вообще происходит, надеясь в душе, что вот-вот справедливость восторжествует и их оправдают, и выпустят отсюда, и извинятся за всё, что вытворяли здесь с ними.
Но время шло, а всё становилось лишь хуже, и люди всё больше погружались в бездну безысходности и отчаяния, потому как кошмар и не думал прекращаться. Никто и не пытался их выслушать. Следователям нужны были «признания», ибо признание собственной вины, считавшееся у них «царицей доказательств», было достаточным основанием для вынесения приговора.
И «признания» эти выбивались из измученных людей всеми мыслимыми и немыслимыми способами.
* * *
«Осужден по статье пятьдесят восьмой сроком на двадцать лет за контрреволюционную деятельность»… на двадцать лет… контрреволюцион-
ная деятельность… Манап – контрреволюционер? Её Манап, чистый и беззаветно преданный партии и народу – контрреволюционер?! Как это может быть… как случилось, что та партия, которой верой и правдой служил её муж, вдруг отлучила его от себя, и осудила, и объявила своим врагом?!»
- О-о-о!!! О, бедный, бедный мой муж! За что они так с тобою? Почему всё так несправедливо?
Шахри билась в истерике, не в силах с собой совладать. Бедняжка не знала, что мужа её вот уже неделя как нет в живых и что эта серая бумажка, вручённая ей почтальоном, по сути всего лишь отписка, предназначенная, как говорится, для отвода глаз.
Расстроенные Ансар и Айша, как могли, пытались её утешить, но и они не понимали, что происходит и почему «врагами народа» могут одновременно быть беки и шамхалы, и высшее партийное руководство, и герои гражданской войны, и простые люди…
Откуда было им знать про злодеяния, чинимые настоящими врагами народа в лице Ломоносова и его подручных, за период работы в НКВД арестовавших, осудивших к длительным срокам заключения и приговоривших к расстрелу тысячи и тысячи ни в чём не повинных людей…
Продолжение следует...