Традиция требует, чтоб я представился. Ибо у меня такие странные принципы, что их надо обнародовать, ибо я считаю их полезными вне времени. – Мне надо читать, прислушиваться к себе, что мне покажется странностью, её тут же вписывать в текст отчёта о чтении данной вещи. Ибо странности, по-моему, сигнализируют, что вещь рождена – не отшвыривайте чтение в сторону – подсознательным идеалом автора, не данным его сознанию. То есть будет ЧТО-ТО, словами невыразимое – высшее качество произведения. А почему его не ждать от претендента на премию «Большая книга», от книги, в 2020 году получившей премию «Ясная Поляна»…
Это книга Чижова «Собиратель рая» (2018).
Сразу есть смущающее меня: второй из эпиграфов не по-русски напечатан (первый тоже не из русской литературы, но дан по-русски). У меня на памяти были случаи, что так поступали снобы, считающие русскую культуру отсталой по сравнению с западной.
Но. Читаю основной корпус.
И тут же отступаю от традиции – смотрите, какая прелесть:
«Блочные дома вокруг, беззвучно сверкающие стеклами…».
А дальше меня тянет на личное воспоминание. Но тогда не было так тревожно, как стало через несколько строчек после начала чтения: безлюдная среди дня Москва выходного дня. – Воспоминание 1960 года. Я подбил ребят (преддипломная практика у нас была в Харькове) отправиться в выходной день в театр. Приехали в центр. Я, как инициатор, спросил встречного, где театр. Он не знал. Другого, третьего – все не знали. – Через 54 года Харьков не смог стать на путь Донецка и Луганска…
Теперь, читаю, молодые ребята в Москве не знают, где проезд Художественного театра. Только не стесняются, как харьковчане, а нагличают.
(Кстати, а может быть, чтоб в Москве, где блочные дома, существовал проезд с таким названием? – Гуглокарта мне указала на самый центр Москвы – Камергерский переулок. Так он называется с 1992 года после переименования с того, как назвала женщина из романа.
Если автор думает, что все догадаются, что женщина сошла с ума – это не так. Я из дотошности разобрался. Впрочем, может, это первая странность.)
.
Никакая не странность. Женщина очень стара и не помнит многое. Просто автор применил приём персонализма – описание с точки зрения персонажа. Что заставляет ожидать описания самого плохого, к которому негодующий автор не имеет отношения. – Не зря я весь подобрался от предчувствия беды из-за одного только безлюдья.
Так. Экзотика. Сын Марины Львовны, Кирилл, собиратель случайных вещей. Персонализм автором отставлен? – Н-не знаю. Этот Кирилл вряд ли адекватен, если считает, что мать достойна наказания, если потерялась, а не просто запирает её дома.
А вот ещё живопись:
«…гаснущий малиновый отсвет на обращенном к закату торце многоэтажного дома вдали над горизонтом».
Но вообще – тихий ужас. Нечитабельная книга. Ничего не происходит. Правда опыт говорит, что такие как раз и глубоки.
Но чтение – тяготит. Признаюсь – отвлекаюсь. Иначе не перенести.
.
В 2018 году, когда кончена эта книга, непереносимость в жизни была другая, чем в книге: непрерывные срывы перемирий в Донбассе, и обстрелы, обстрелы, обстрелы жителей, которые – диво – не уезжали все напрочь и всё. Фантастика. В Донецке даже была (и есть, наверно) фабрика, ни одного дня не прекращавшая делать сосиски.
.
Ч-чёрт! Описание ужаса потери памяти продолжается. Похоже, что читателя постепенно погружает писатель-ницшеанец в состояние непереносимого предвзрыва, при котором взрыв понимается такой силы, что он выбросит читателя вообще вон из Этого мира в метафизическое иномирие. Настолько автор недоволен Этим миром, что и ужас на Донбассе может побледнеть в его ненависти ко всему-всему. При такой ненависти ко всему, не важно, о чём писать. Только вот у Чехова это получалось в коротких рассказах. А Чижов, подозреваю, надорвётся из-за масштаба, большего, чем рассказ.
(Тут загвоздка, что большинство людей Чехова ницшеанцем не понимают.)
Чему я не верю, это чуткости Кирилла, понявшего, что мать его-теперешнего вдруг забыла и пытающегося как-то это обстоятельство поправить. Тут Чижова занесло. Не ве-рю в позитив в Кирилле.
И это был только первый приступ у неё. Она его, подскочившего к ней и обнявшего, вспомнила по запаху.
Бр. Как читать про такую патологию?..
«Малиновый отсвет на торце многоэтажного дома над горизонтом сошел на нет…».
Всё между малиновыми отсветами было отступлением от экшена, что Марина Львовна потерялась.
(Мне 87 на днях стукнуло. И я от плохих мыслей о своём конце отвлекаюсь вот таким писанием. Не то – страшно-таки…)
Так. Кирилл тянет время с началом поисков. А во мне до нехороших степеней возросла тревога. Не понятно, как Чижов этого достиг. Я до предъявления «Орешника» был уверен в неизбежности ядерной войны, но так тревожно себя не чувствовал.
Ну вот. 90-е годы названы «Тогда». Каково ж время действия повествования?
«– Время – вот абсолютная власть, с которой не поспоришь. Все тоталитарные диктатуры, все фашизмы-сталинизмы в сравнении с ним цветочки! При любой диктатуре можно затаиться, не высовываться, жить своей жизнью, наконец, сбежать из страны – только от времени никуда не убежишь!».
Это – слова Кирилла. Но я в них слышу голос автора-ницшеанца, которого Этот мир не устраивает в первую очередь наличием в нём времени, то есть изменения, то есть смерти. С чем Чижов категорически не согласен, как более 100 лет назад Чехов. Только Чехов этого не осознавал и имел чахотку, дававшую первообъяснение его пессимизма. А Чижов сознаёт, раз так чётко формулирует корень проблемы. Мне даже не поможет почерпнутая у Пушкина идея, что осознаваемый идеал переходит в ранг подсознательного, когда потребует поэта к священной жертве Аполлон. Правда, понятен становится формат романа: больше заплатят.
Значит, больше не требуется медленное чтение с синхронным самоотчётом. «Текстовых» странностей не будет, раз вещь написана во исполнение замысла сознания – изобразить ницшеанство. Хоть для большинства читателей ницшеанство остаётся непонятным. Начав читать, я конечно, вещь дочитаю и что-то в конце чтения припишу. Будет здорово, если я ошибся насчёт замысла сознания.
.
Я только живопись буду цитировать.
«…у старика за прилавком в очках с одним, зато очень толстым стеклом, в котором его правый глаз выглядел чуть не вдвое больше левого и, казалось, жил своей отдельной жизнью, как рыба в аквариуме».
Нет, я всё-таки нарушу намерение… «…правая мистика» – так сказал оппонирующий Кириллу партнёр Карандаш про попытки увлечённо суетиться (в частности – театрально погружаться как можно полнее во время, признаком которого являются случайные вещи, собираемые Кириллом). То есть Чижов отлично понимает, что в ницшеанство впадают крайние индивидуалисты, для которых личная смерть – это самое страшное в Этом мире (а вечность России и её народа – даже не рассматривается как ценность). То есть, - так как погружение принципиально возможно только в прошлое, - погружения (если они будут в повествовании) будут, вероятнее всего, в советское прошлое. Вероятнее всего – негативные погружения. И, так как страшные 90-е годы (названные весёлыми) – это «Тогда», то «теперь» – это реакция на 90-е годы, некое возвращение к СССР. То есть – ну очень грубо говоря – книга – антипутинского толка. И естественно её награждение, если верить Прилепину, что в культуре большинство – либерального толка люди. Это б объяснило и немецкий язык второго эпиграфа. И избрание для иллюстрации такого пессимистичного идеала как ницшеанство. – Тоскующая теперь либеральная публика вероятнее купит пессимистическую книгу об СССР.
.
И ещё одно нарушение молчания. – Читаю и впечатление, что человек перегибает палку в самозадании написать как можно больше на заданную тему. А тема – самоспасение в собирании случайных вещей. Я крошки подобного помню в подтрунивании Гоголя над своими рассказчиками. Так Гоголь-то подтрунивал и с рассказчиками не сливался – реалистом был. А Чижов нет. – Читаешь и прямо стесняешься за автора: как он не замечает, что перегибает…
Что значит, когда пишешь, исполняя замысел сознания… Это ж как из-под палки работать.
А про премирование и думать не хочется.
.
Ой. И ещё нарушу…
«…как хорошо жилось под немцами в оккупации…».
Нацизм или абсолютное зло, или я не понимаю человека, думающего иначе.
Когда родился Чижов? В 1966-м. Страшные 90-е встретил в расцвете сил. В 28 лет переехал в Германию. – Может, это повлияло?
Сколько бы ни нужно было тянуть время (Кирилл всё ещё не вышел искать заблудившуюся маму), - тянуть абы чем, но написать такое… – Неужто правда?
«…оккупационный режим первоначально воспринимался значительной частью сельского общества как социально-экономическое и политическое освобождение от номенклатурной сталинщины не только на Украине и в Белоруссии, но и в определенных районах РСФСР…
15 ноября 1942 г. в Локте…» (https://web.archive.org/web/20070928021616/http://www.rona.org.ru/articles/article005.php). – И описаны хозяйственные и культурные достижения при оккупации.
Даже, если и правда, то исключение, и не было морального права у Чижова в дни геноцида русских на Донбассе этак мимоходом бросать оправдание фашизму. Пусть и применяя персонализм (напомню: подача с точки зрения персонажей, тут – почти выживших из ума стариков).
Может, во мне сказывается шестилетка, которому стало сниться каждую ночь, как я удираю от немцев, из-за того, что пришла мама и тихо рассказала дедушке (а я слышал; мы только вернулись – в 1944 году – из эвакуации), что её узнала и довольно громко сказала одна украинка другой: «Дивись, ще не усiх жидiв повбивали». В общем, я не смог молча пройти мимо этой выходки Чижова.
.
Так. Я перестану извиняться за нарушение намерения сперва дочитать до конца. – Я боюсь забыть мысль…
Чижов совсем не обманывает себя, что это сколько-то рационально – Кириллу спрятаться от времени, вживаясь в разные другие времена:
«…остановить время не в его власти. И все его коллекции, пытавшиеся на свой лад законсервировать время, не могли ему здесь ничем помочь, не служили ни оправданием, ни защитой».
У Кирилла «здесь» это мысль о матери, но и тут слышен голос автора. А Чижову смертельно скучно от взятого на себя обязательства тянуть время перед читателем, для чего он, писатель, как только ни изгаляется. Он, может, в глубине души и жалеет, что взялся иллюстрировать ницшеанство.
.
И ещё. Придуманность замысла головой обязательно заставляет сознание где-то ошибиться. Мне кажется, что я на такой случай наткнулся:
«…но на однажды ускользнувшее слово уже нельзя было положиться: в самый неподходящий момент, например, в разговоре по телефону, оно норовило опять предать ее и исчезнуть».
Ну нет в мире романа телефонных разговоров у Марины Львовны. Я даже проверил Find-ом. Нет. Я и по себе знаю. Я всех пережил. Некому мне звонить, и мне – соответственно. А Марина Львовна явный мой ровесник: на нашу молодость пришлась мода на твист, в романе же героиня ему учит Карандаша на вечеринке.
.
Не очень ловким мне кажется и такое:
«…обещавший прилететь жених еще не объявился. Как и полагалось знающей себе цену девушке конца девяностых, Лера…».
Одно дело, когда Кирилл тянул время с началом поиска мамы, растягивая повествование, а Чижов растекался мыслью по древу, как какая-то вечеринка была когда-то у Кирилла дома, где присутствовали и Лера, и Карандаш, из свиты Кирилла-Короля. А другое дело, когда после описания начавшегося поиска Кириллом мамы вдруг идёт монтаж: Лера и Карандаш лежат в постели после описанной вечеринки, и обозначается, что это конец 90-х. А ведь 90-е были уже обозначены относительно времени повествования о пропаже мамы как «Тогда».
Моя мелочность оправдана. Я-то ждал неприкладного искусства, раз так премирована книга. А что имею? Прикладное: дать чтиво в стиле ницшеанства.
.
И. Сцены секса.
Чижов по ним предстаёт, как эпигон Арцыбашева в «Санине» с того, так красиво называемой философией жизни. Тот – скажем так – недоницшеанец, снизивший философскую высоту метафизического иномирия ницшеанства (назовём его для определённости философским ницшеанством), до высоты сверхчеловека (как сверхмещанина) на бытовом уровне.
Как показывает секс Арцыбашев у тех, кто в предательстве коллективизма по дороге в крайний индивидуализм (потребный для красиво называемой философии жизни, для сверхчеловека) до этого края ещё не дошли? – Показывает с насмешкой. А секс сверхчеловеков – идеализирует.
И Чижов идеализирует. Там сплошной поток страсти (на несколько строк), - страсти, какую не ждёшь от всех этих хлюпиков около Кирилла и от него самого.
Персонализму Чижова не веришь. Точно так описывает внезапный секс Аси Метлицкая в чтиве под названием «Дом в Мансуровском». Просто Чижов, как спасовал (из-за денег) и написал роман, а не рассказ, так же он дал и сцены секса соблазнительными.
Из-за неестественности положения, в какое как писатель Чихов попал с сексом, у него получились и писательские ляпы. Например, Лера и Карандаш очень-очень пьяные. Тем не менее, их секс описан как гармония. Или вот:
«…для него войти следом за ней в пустую темную квартиру было простым продолжением знакомства. Такой же обычной дружеской услугой было помочь ей выбраться из пальто, справиться с запутавшимся поясом…».
Подаётся как ухажёрская ловкость. Будто не было за минуту до этого приглашения переспать:
«…она сообщила ему на ухо, что предки отчалили на неделю в санаторий, а обещавший прилететь жених еще не объявился».
.
И ещё.
Я вдруг устыдился своего подозрения, что всё разнообразие людей и вещей у Чижова, только для удлинения текста ради денег. Настолько устыдился, что спросил интернет. Знаете, он мне это почти подтвердил:
«Единственно, что по-настоящему и страшно, и убедительно, это подробнейше описанные симптомы болезни Альцгеймера. Будто только они списаны с натуры, а остальное примыслено к ним» (Гундарин).
.
Больше трети произведения я уже прочёл, а словесная живопись, которую единственную я собирался цитировать, пока не кончу читать, исчезла у Чижова.
О. Легка на помине: «маньячно».
«Вместе со снегом двор наполнила тишина, в которой доносившиеся из окон звуки музыки или разговора (скорее по телевизору, чем живого) не исчезли совсем, но утратили связь с источником, раздавались неизвестно откуда и существовали сами по себе».
«Всё видимое пространство было занято снегом, сыплющимся так густо, что для людей, казалось, совсем не оставалось места. Смутные силуэты виднелись слева и справа, но и те и другие, похоже, удалялись, делаясь всё более невнятными, исчезая на глазах».
Справедливости ради надо процитировать и такое:
«Кирилл достал мобильный, набрал домашний номер – никто не отозвался».
«В 1999 году появились массовые для России телефоны Motorola V3788 и Nokia 3210» (https://dzen.ru/a/XKp8d1JcTgCv9pE8).
Наконец, засёк. Хотя… Кирилл же мог не сразу приобрести.
.
Во! Мысль! Почему такая стихия подробностей у Чижова?
«Оно было одной из самых удачных его находок последнего времени, купленное за гроши на барахолке у хрипатого старика, утверждавшего, что приобрел его в пятьдесят каком-то незапамятном году у мичмана британского судна, заходившего в Мурманск. (Сам бывший моряк, старик говорил “Мурманск”, с ударением на втором слоге, и в доказательство своих сомнительных контактов с иностранным подданным выкрикивал, клокоча и булькая горлом, бессвязные английские фразы, не поддающиеся пониманию.) Британский мичман был широк в плечах, курил табак и…».
Как у Гомера:
Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:
Многие души могучие славных героев низринул
В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным
Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля), —
С оного дня, как, воздвигшие спор, воспылали враждою
Пастырь народов Атрид и герой Ахиллес благородный.
Одно предложение на 7 строк! Мысль так и ветвится, так и ветвится. Чей Ахиллес сын, содеял бедствия, начинается перечисление бедствий, по чьей итоговой воле те бедствия и т.д.
Тогда проблема была у всех свежая: возможность попасть в рабство. Новость такая. Кто угодно мог попасть. За долги, например. Даже бог. Непреходящий ужас. Как сейчас ядерная война из-за ссоры вокруг Украины. И как жить? – А вообще душою убегать в метафизическое иномирие – в почти бесконечно разнообразный (при всё же однообразии) ритм гекзаметра. В эпос, которому на всё так наплевать, что можно и бесконечно теряться в подробностях. Это в жизни – надо о еде, скажем, хлопотать. Плавая в ритме, в безразличных подробностях, ничего не надо. Полная Свобода! Какой нет в Этом мире, с причинами.
То есть не одни деньги заставили Чижова так возмутительно всё растянуть. А и его замысел проиллюстрировать философское ницшеанство.
Похвалить хочется. Но. Такое обилие – это ж от писательского таланта. От того подсознательного, которое, как из рога изобилия, сыплет деталями, выражающими бегство в метафизическое иномирие из Этого плохого мира. Это не подсознательный идеал, обеспечивающий художественность. Это то подсознание, которое обеспечивает эстетическое качество: органическую целостность – по капле можно узнать вкус моря.
.
И всё-таки рождённость замыслом сознания ставит и ставит подножки даже и этому подсознанию, которое не в ранге идеала.
В следующем же абзаце:
«Кирилл поглядел вверх. Через всё черное небо тянулась вереница белых клочьев дыма из далекой трубы теплостанции…».
Чижов забыл, что снег же валит, через который никакую даль не видно. Подсознательный идеал такого б не допустил.
.
Нет. Я вижу, мои отступления от намерения не комментировать до прочтения книги до конца не кончатся до конца. – Что значит то, что на чижовской барахолке конца 90-х одни опустившиеся люди, не отрёкшиеся от советского времени? – Я единственный раз стоял на барахолке. Сменил на несколько минут жену, пошедшую на базар, что по соседству, отовариться. – Ко мне подошли молодые молдаванин с молдаванкой и хотели, чтоб я продал куртку за фальшивую долларовую бумажку номиналом, мол, 20$, переделанную из номинала 5$, что я, хоть и заметил, каким-то уголком подсознания, но куртку б продал, если б не дал себе зарок без жены – никаких продаж. Почти полное безволие ощутил. Словно загипнотизированный. Советские – не такие. – А где у Чижова не советские душою люди? – Что: Чижов, передавая читателю ницшеанскую ненависть к Этому миру, решил в своём замысле негатив передавать только к просоветским? Протест против путинизма? В виде тонкого издевательства над просоветской ностальгией, постепенно разлившийся по всей стране.
Понятно, почему ницшеанство Чижов выбрал для выражения. Оно ж человеконенавистническое. Это ж приятно: плюнуть в лицо большинству соотечественников так, чтоб оно не поняло, что в него плюнули.
Я, как человек с политическим темпераментом, даже про скуку бытописания про барахло и помешательство забыл.
Моё писание похоже на политический донос. Но я верю в свободу слова даже и в воюющей России.
.
А вот – бросающийся в глаза непонятный формальный штрих. Весь роман – переход от сюжета о потерявшейся Марине Львовне к отступлениям на прошлое. И обратно. И вдруг полная незаметность перехода: из прямой речи в одно время в прямую речь в другом времени. Что б это значило при теме о бесполезности от времени удрать при его всё рано существовании?..
Идеал ницшеанства ж относительно времени другой: там времени просто нет. А тут удирание от него есть сумасшествие. Достойное насмешки. Чижов своим формальным штрихом дал предварение будущего Кирилла тоже. (Чихов думает, что болезнь Альцгеймера передаётся по наследству.)
Вообще, Чижов так проникновенно описывает это «навеки уходили», что впечатление, что в нём не только политическое человеконенавистничество говорит из-за некого возвращения РФ в СССР, не только конъюнктурное соображение в выборе темы – дать повод выразить ненависть к просоветскому человечеству.
.
А словесная живопись как-то кончилась… Я же перевалил за половину текста.
Злоба, злоба душит Чижова.
.
Я не знаю… Мне кажется выдуманностью не запирание Кириллом матери дома, когда он уходит из дома. Это, конечно, нужно Чижову как фабула. – Нет, Чижов не реалист, а, здесь, ницшеанец. Однако надуманность в фабуле как-то неприятна. Хоть писательство выигрывает: вот я теперь читаю, как сам Кирилл заблудился.
Монтаж – и читатель с Лерой и Карандашом. Чижов, однажды сбившись, что то, что с ними – в прошлом относительно сюжета о том дне и ночи, когда заблудилась Мария Львовна и когда Кирилл её ищет, так и ведёт эту ветвь повествования, как синхронную поискам Кирилла.
Или нельзя предъявлять претензии к писательскому ляпу о смешении времени, если роман – о смешении времени?
И, словно в насмешку надо мной и любым внимательным читателем, Чижов закончил сцену Леры и Карандаша заявлением, что между этой сценой и поиском Кирилла «больше трех лет».
Хорошее это дело: читать и писать о прочтённом одновременно…
.
О! После прекращения снегопада: «Космос начинался сразу от земли».
«…совсем нет людей: им нечего было здесь делать, в геометрически расчерченном черно-белом мире человек был досадной ошибкой».
«Мир после метели был неслыханно нов, лишен прошлого, на дороге перед Кириллом не было и, казалось, не могло быть ни одного следа».
«…на чем останавливался взгляд, обжигало его нездешним холодом».
А не образы ли это метафизического иномирия, идеала философского ницшеанства?
Вообще, за одно это можно дать премию.
Словно мне в издевку, приноровившемуся, что голос автора в Кирилде звучит чаще всего, Чижов выдаёт от его имени:
«Внезапный прилив безнадежности захлестнул его с головой…».
.
Но меня ждала ещё и насмешка над мой внимательностью Кирилл наткнулся на Валеру. А я не помню, кто это. Find показал: тот, бывший и потенциально будущий зек, с кем Кирилл час назад спасал от замерзания Витька. Где-то после забывчивости Чижова, что снег же идёт.
.
Мне жаль себя. Я человек долга. Велел себе дочитать до конца, и тяну эту лямку. _ Всё-таки нельзя награждать такие нудные книги.
.
Ещё мысль. Чижов ну просто очень ненавидит всё советское.
«Я бы в двадцатые годы себя на месте чувствовала, когда справедливость еще не пустым словом была…».
Это – Вика. А Карандаш (раньше) в 50-е хотел: только война кончилась, и все кто воевал – живы. А Лера – в 60-е, чтоб в неё кто-то масштаба Евтушенко влюбился.
Только от жгучей ненависти можно так талдычить одно и то же. Ницшеанство – ненависть-Абсолют – прикрытие простой антисоветчины. Которая стыдна – за голую тенденциозность.
.
Не знаю. Я думаю, что объективен. И потому не прощаю Чижову, что он, показавший нам Крандаша и Леру только два раза в совокуплении и около, как две случайности, позволяет себя растекаться мыслью по древу так (после, мол, письма от неё из Нью-Йорка через сколько-то лет):
«Его тянуло ходить по улицам, где они гуляли, сворачивать в те же дворы и переулки и, всматриваясь в них, с удивлением замечать, как плохо он разглядел их, когда был с Лерой, потому что ни на что, кроме нее, не обращал внимания».
И т.п.
Это халтура писательская.
.
Я всё-таки поражён, насколько тонко Чижов знает самую-самую глубину советскости:
«Такой [неконтрастной, в отличие от контрастного капитализма] и была наша страна, пока мы сами ее не предали».
Это вложено в уста Кирилла, который – Чижов забыл? – был рупором Чижова-ницшеанца…
Я восхищался, как, кажется, Шкловский, восхищался умением Льва Толстого в сцене приготовления варенья в «Анне Карениной» углубиться в женскую психологию. Я теперь могу Чижовым восхититься. Ведь остро чувствовать как позитив неконтрастность социализма (для непричастного к прокоммунизму Кирилла это «однообразно, неброско, лишено кричащих различий, пусть даже убого») мог чувствовать я, лишившийся в войну отца, выросший в бедности и воспитанный, что аскетизм – это хорошо. Только такой аскет-я, казалось бы, мог сказать «предали». – Ан, вот. Чижов, на 30 лет меня младше, а знает мой секрет.
.
Что-то к концу своего романа Чижов стал насмехаться над ницшеанским идеалом вневременья, юродствовать, давать о нём говорить развалинам-старикам:
«А о времени у них там никакого представления нет, даже не понимают, что это вообще такое – часы, дни, минуты…».
.
Так же незаметно, как давеча (из прямой речи в прямую речь), Чижов переносит Кирилла и Карандаша в Нью-Йорк. – Всё, чтоб оттянуть итог потерянности Марины Львовны.
Угадать, не читая, зачем антисоветчик Чижов это сделал?
Возможно, чтоб замаскировать свою антисоветскость: этим двоим так же двусмысленно понравится Нью-Йорк, как дома – барахолка. – Читаем.
Опа. Там 12 строчек.
.
Чижов настойчиво вводит нас в курс одинакового у нескольких персонажей сна на тему стыда собственной наготы. Муки совести, мол. А никто ни перед кем не виноват. Разве что перед коммунистической перспективой (этим раем на земле), что ли, который предали, они виноваты? Виноваты тем, что мучимы ностальгией якобы по прошлому, тогда как это ностальгия по раю (словами Кирилла). Но называть раем прошлый строй мог только я, левый диссидент, и называть сатирически, упрекая своих подчинённых в сачковании. А как мог на это намекать антисоветчик Чижов? – Загадка…
.
И ещё какой-то идеализм, что ли, Чижова бесит. Про всех не известно, как они зарабатывают на жизнь. Вот теперь я дочитал до такого:
«Каждые полгода Король летал навестить ее, а вернувшись, рассказывал Карандашу об Америке, пока тот, соблазненный его рассказами, не решился наконец воспользоваться приглашением давно звавшей его в гости Леры».
Брат-де Марины Львовны, давно американец, естественно, преуспевший, чтоб поместить сестру в спецлечебницу. (Про моего племянника-американца мне страшно узнавать, как он поживает – от плохого предчувствия.)
В общем, написав себе в душе зуб на Чижова, я и в этом его идеализме тоже вижу скрытую насмешку антисоветчика, звереющего от нынешнего некого возвращения РФ в СССР.
.
Как насмешка (от имени Кирилла) и про неоднократные заговаривания про рай, по которому, не осознавая, ностальгируют тут все бывшие советские люди. Других тут нет.
Рай ведь сочинён человечеством не зря, а как «вздох угнетенной твари», по словам Маркса. И про угнетение, нет в романе ни полслова тоже не зря. А советское время объективно было временем величайшей в мире попыткой осуществить Справедливость. С чем Чижов вынужден, получается, считаться, раз настолько скрытно антисоветски тенденциозен.
.
Хорошо, а жуть (глазами и тут потерявшейся Марины Львовны) Нью-Йорка зачем? – Впрочем, я уже писал: для маскировки аполитичным нигилизмом ницшеанства.
.
Но вот Марина Львовна окончательно забыла, что Кирилл её сын, и тот с удовольствием ощущает… суть по ницшеански: бессмысленность жизни. Работает у Чижова тот самый персонализм. Писатель решил под конец поиграть в ницшеанца.
.
Или плевать? Ибо халтурщик. Не заметив, что Кирилла побили латиносы, Марина Львовна в Нью-Йорке «смотрела по русскому каналу репортаж о восстановлении скульптуры “Рабочий и колхозница”: поднятый краном гигантский отреставрированный монумент, возвращаясь на свое место». Это 2009 год. А несколькими строками ранее про «сплошь завешенную афишами гастролировавших в Нью-Йорке русских артистов. Были там Пугачева, Кобзон…». А Кобзону с 1995 года закрыт въезд в США.
Может ли это быть насмешкой Чижова над читателями? Или – над собой, мол, ницшеанцем?
Мне вспоминается ницшеанец Гамсун:
«…они не могли этого постичь, въ ихъ глазахъ его игра была еще много лучше того, чѣмъ она была на самомъ дѣлѣ, она была лучше всего, -- такъ восхитительно выдѣлялась она въ ихъ глазахъ, несмотря на то, что онъ игралъ съ безпощадной быстротою. Но по прошествіи четырехъ-пяти минутъ, онъ вдругъ взялъ два-три ужасающихъ аккорда, издалъ отчаянный ревъ, вопль до такой степный невозможный, до такой степени возмутительный, что всѣ уже спрашивали, чѣмъ это кончится: онъ взялъ три-четыре такихъ аккорда и вдругъ остановился. Онъ вынулъ скрипку изъ-подъ подбородка и опустилъ смычокъ».
Чижову нравится та маска философского ницшеанства, за которой он спрятал утилитаризм своего антисоветизма.
.
Кирилл, забитый латиносами, умер. Роман кончился. До ультиматума Путина Западу оставалось ровно 3 года. Чижов злился не зря. А мне нечего добавить. Оказалось, я всё уже о романе написал.
22 января 2025 г.
