Три дня мы с Сашей жили на вулкане, ждали, что свекровь нанесет новый удар. И дождались. Звонок раздался утром, когда я сидела в пустой кухне и безразлично ковыряла ложкой в остывшей каше. Саша уехал на работу, но позвонил и сказал, что сегодня может задержаться. Я стала бояться оставаться одна.
— Полина? — в телефонной трубке прозвучал встревоженный голос Кузьмы Сергеевича. — Беда… Галина Петровна в больнице. Потеряла сознание на улице. У нее сердце…
У меня все внутри оборвалось. Как бы я ни сердилась на свекровь, в глубине души-то я не хотела ей зла.
Я помчалась в больницу, даже не закрыв дверь на все замки. В приемном покое царил беспокойный людской гул: кто-то плакал, кто-то кричал, врачи бегали туда-сюда. Запах лекарств и хлорки обжигал ноздри, смешиваясь с одуряющим ароматом чьих-то цветов.
— Галина Петровна… да-да, она там, — медсестра махнула рукой вглубь коридора. — Опять давление, тахикардия… Кто вы ей?
— Сноха… то есть невестка…
Меня пропустили к её кровати. Свекровь лежала, бледная, с капельницей в руке. На прикроватной тумбочке виднелись коробочки с лекарствами, а рядом — её старенькая сумка, откуда торчала пачка бумаг с пугающе знакомой печатью.
— Полина… — тихо заговорила она, увидев меня. — Тебе что, Саша сказал? Я думала, ты не придешь…
Ноги у меня подкосились, и я присела на пластиковый стул рядом. Она казалась такой беззащитной, совсем не похожей на грозную фурию, устраивавшую мне войны на кухне.
— Что случилось? — я постаралась говорить спокойно, хотя сердце билось слишком быстро.
— Глупость моя, — вздохнула свекровь. — Я… я поняла, что денег у меня всё равно нет, а долги растут. И я пошла… хотела квартиру заложить, думала, банк даст мне заём. Но там не приняли… сказали, что собственник не я, а Саша… в общем… — она отвернулась, обхватив худые плечи.
— И вы упали в обморок? — я посмотрела на неё пристально. — Или это… приступ?
Свекровь криво улыбнулась, рука её подергивалась от какой-то внутренней дрожи.
— Я… понимаешь… Мне было стыдно признаться, что я не хозяйка этой жизни. Всё обрушилось разом. И поняла я вдруг, что не осталось у меня ничего своего, даже памяти о муже. А тут сердце прихватило.
Слёзы навернулись мне на глаза. Мое возмущение, все эти обиды и унижения — они никуда не делись, но я вдруг ощутила тоску по тому времени, когда мы могли бы стать настоящей семьей.
Я заметила торчащие из сумки бумаги: какой-то договор, что она пыталась заключить с банком, и… завещание покойного мужа. Пришлось через силу посмотреть.
— Зачем вам эти бумаги? — я осторожно вытащила завещание. — Ведь там ясно сказано, что квартира переходит Саше.
— Я хотела… оспорить, — пробормотала свекровь. — А теперь лежу тут, как дура…
Я не сдержалась и коротко всхлипнула. Мне стало так жалко её, стареющую женщину, чью жизнь перевернули долги, одиночество и, видимо, затаённая обида. Но в тот же миг вспомнились все наши разборки, все её унизительные слова…
— Галина Петровна… вы ведь знаете, мы не оставим вас в беде. Но поймите, нельзя врываться и разрушать всё, что дорого нам с Сашей.
Она закрыла глаза и надолго умолкла, будто заснула. Я сидела, вдыхая запах больничного антисептика, и ощущала странную смесь злости, жалости и усталости.
И вдруг на пороге палаты возникла тень, которая принесла нам шокирующее известие… Читать далее...