Кто эта девушка, которую вижу только я?
Глаза слипались, будто кто-то зашил веки грубыми нитками. Первое, что он ощутил — холод. Не больничный, стерильный, а подвальный, пропитанный запахом старых стен и чего-то забытого.
— Дыши, — сказал чей-то голос. Не врач. Не медсестра. Женский.
Он попытался вдохнуть полной грудью, но легкие будто затянуло свинцовой пылью.
— Как тебя зовут? — спросил мужчина в белом.
Он открыл рот — и внутри что-то щёлкнуло, как сломанная шестерёнка. Ни имени, ни фамилии, только смутное ощущение, что он кого-то ждёт.
В кармане халата нашел смятую фотографию: девушка в размытом платье, лицо почти стёрто. Кто она? Почему от одного взгляда на этот снимок в висках начинала звучать музыка?
— Память может не вернуться, — сказал врач. — Или вернётся тем, что ты не захочешь помнить.
А ночью, когда часы пробили полночь, дверь в палату скрипнула.
Забытый вальс
Тиканье часов растягивалось, как жвачка под солнцем.
3:14 ночи.
Артём ворочался на жесткой койке, когда снова услышал — скрип. Не дверной, а как будто старый паркет вздохнул под чьей-то невесомой походкой.
— Ты же обещал научиться, — голос прозвучал на грани слуха, будто его пронесли через сито.
Он резко сел. В углу палаты стояла девушка в платье цвета увядших пионов. Не прозрачная, нет — просто немного не в фокусе, словно смазанная акварель.
— Кто...
— Тсс, — она приложила палец к его губам. Холодный, как декабрьское окно. — Ты всегда слишком много говорил.
Ее руки легли на его плечи с особой настойчивостью старой привычки. Тело само вспомнило движение — шаг назад, разворот, неестественно плавный для человека, который якобы забыл даже свое имя.
— Откуда я знаю эти движения? — прошептал он, когда они завертелись в медленном вихре.
— Ты просто забыл, что помнишь, — она улыбнулась, и в этом было что-то неправильное — слишком много зубов, как у персонажа из детского кошмара.
За окном кричала сова. В такт их шагам.
Утром он нашел на полу одинокую пуговицу с перламутровым отливом. Такие носили на бальных перчатках в 60-х.
Врачи называют это галлюцинацией
Пуговица перекатывалась между пальцами, холодная и чуть шершавая, будто побывала в огне. Артём поднёс её к свету — перламутровый отблеск рисовал на стене дрожащий круг.
— Опять твои «ночные гости» оставили сувениры? — Доктор Сергей Николаевич щёлкнул авторучкой, не глядя. Его голос звучал, как заезженная пластинка с диагнозами. — В моей практике призраки предпочитали монетки. Или волосы в пищеводе.
— Это не галлюцинация.
— Пуговицы с потолка не падают, согласен. — Врач наконец поднял глаза. — Но и призраки не носят бальные аксессуары 60-х.
Кабинет наполнился гулом холодильников из коридора. Артём сжал находку в кулаке — острая грань впилась в ладонь, оставив красный полумесяц.
— Может, это твое подсознание вытаскивает обрывки памяти, как жемчужину из раковины? — Сергей Николаевич вздохнул, поправив очки. — Твой мозг сейчас — как пьяный фотограф: снимает всё подряд, потом ретуширует это в стиле Пикассо.
В ответ Артём молча разжал пальцы. На столе перед врачом легла крошечная металлическая цифра «7», отломанная от пуговицы.
— Интересно... — Медсестра Анна, заглянувшая с бумагами, вдруг нахмурилась. — В архивном хранилище как раз не хватает коробки №7. Той, что с делами...
Доктор резко оборвал её взглядом.
Когда фотография начинает дышать
Фотография лежала в кармане, согнутая пополам, будто кто-то пытался стереть изображение физически. Артём разглаживал снимок пальцами, чувствуя, как бумага сопротивляется, словно живая. Лифт скрипнул на третьем этаже — том самом, который медсёстры шепотом называли «отделение для безнадёжных».
— Тебе точно надо сюда? — Анна задержала дверь, но её пальцы дрожали сильнее, чем у него.
Коридор дышал лекарственной сыростью. За стеклом палаты №307 лежала девушка с капельницей вместо браслета. Монитор рисовал зелёные шипы — слишком ровные, чтобы быть живыми.
— Лиза... — имя сорвалось само, как заноза из глубин памяти.
Её волосы расползлись по подушке темными реками. Веки дергались в такт монитору. И вдруг...
Она повернула голову.
Прямо на него.
— Этого... этого не может быть, — Анна вцепилась в его плечо. — Она не двигалась все три месяца.
Артём достал фотографию. Тот же овал лица. Тот же шрам над бровью в форме молнии.
— Кто она?
Ответ пришёл не от медсестры. Холодные пальцы обхватили его запястье за стеклом.
Монитор завыл ровно в полночь.
Последний вальс на краю двух миров
Полночь. Монитор Лизы выл, как сирена потустороннего корабля. Артём стоял у её кровати, сжимая в руке фотографию. Найденная пуговица с цифрой "7" — теперь он знал, что это номер их первого танцевального зала.
— Ты обещал... — шёпот разлился по палате, не из динамиков, а из самого воздуха.
Она стояла в дверях. Настоящая. В том самом платье цвета увядших пионов, но теперь — с петелькой для пуговицы на рукаве. Её пальцы просвечивали на фоне стены, как старый негатив.
— Я не умею... — голос Артёма сломался на полуслове.
— Врёшь. — Она улыбнулась слишком широко, как тогда в их первую встречу. — Ты просто забыл, что помнишь.
Её руки впились в его плечи холодными шпильками. Они закружились. Не в такт пищащему монитору, не в ритм больничных шагов за дверью — под тихую мелодию, которую слышал только он.
— Посмотри на меня, — прошептала Лиза.
В зеркале на стене отражался только он один — с пустыми руками, обнимающими воздух.
Вдруг — вспышка:
Они в зале №7, она смеётся, поправляя перчатку.
Он кричит что-то, хватает её за руку.
Тормозной скрежет, визг металла...
— Прости, — выдохнул Артём, чувствуя, как её пальцы рассыпаются у него на спине, как песок сквозь сито.
Монитор затих.
На полу осталась одинокая перчатка — та самая, без пуговицы.
Последнее утро, первое утро
Солнце вползло в палату жёлтым котёнком, лижущим следы ночного дождя на подоконнике. Артём сидел у кровати, перекатывая пуговицу между пальцев. Перчатка лежала на тумбочке — пустая, но тёплая, будто её только что сняли.
— Ты... — голос расколол тишину, как тонкий лёд.
Лизины ресницы дрогнули, словно бабочка пробует крылья после долгого полёта. Её пальцы шевельнулись в его руке — слабо, но намеренно.
— Где моя... вторая перчатка? — она прошептала, и в уголках её губ заиграли те самые ямочки, что он помнил даже без памяти.
За дверью аплодировали — медсёстры, санитарки, даже вечно хмурый Сергей Николаевич. Но Артём слышал только одно:
Где-то в глубине больницы, в заброшенной кладовке (возможно когда-то это была палата №7) заиграл старый патефон.
───── ⋆⋅☆⋅⋆ ─────
А вы верите, что души могут встречаться в пограничных состояниях?
Тронула ли вас эта история? Поставьте 👍, если верите, что настоящая любовь способна преодолеть даже границы между мирами!
🔔 Хотите больше таких пронзительных историй? Подписывайтесь — впереди вас ждут новые тайны, которые заставят сердце биться чаще ❤️.