Мариинский театр возобновил спустя три года известный спектакль Андрея Тарковского
Единственный оперный опыт всемирно знаменитого советского кинорежиссера поселился на мариинской сцене ровно 35 лет назад – в 1990-м еще в Ленинградский театр оперы и балета имени Кирова «Борис» Тарковского был перенесен Стивеном Лоулессом и Ириной Браун из «Ковент-Гардена», где они ассистировали мэтру. Это был символический акт во многих смыслах: режиссер-невозвращенец на излете перестройки получал на родине полную реабилитацию, в том же 1990-м ему даже присудили посмертно Ленинскую премию, высшую степень отличия для художника в СССР. На главной лондонской сцене режиссер сделал спектакль в 1983-м, находясь в эмиграции, через три года мастера не стало, и Валерий Гергиев посчитал, что Россия должна увидеть эту его работу, а лучше – сохранить ее на долгие годы. Так и случилось тогда, когда такая акция стала возможной.
Спектакль держался в репертуаре до 2022-го и вот теперь вернулся вновь: за возобновление отвечал режиссер Иркин Габитов. Работа Тарковского широко известна: нет смысла подробно ее анализировать. Главное ее достоинство – акцентировка внимания на детальной проработке образов: словно под лупой кинокамеры каждый образ становится здесь поистине крупным планом, и режиссеру удалось сделать этот киношный прием убедительным в отличных от кино условиях оперного театра. Кроме того, естественна киношная монтажность представления материала – у Тарковского многоплановость выходит на уровень основного принципа повествования: «крупный кадр» первого плана оттеняется контрапунктом планов второстепенных.
Во многом это достигается за счет лапидарности визуального ряда: он, очевидно, навевает аллюзии на знаменитый фильм Тарковского «Андрей Рублёв». Все четыре действия разворачиваются в одной декорации Николая Двигубского. Неброские крепостные стены светлых тонов по периметру и массивный портал в центре у задника – торжественная арка, проем которой играет важную визуальную роль, ибо именно в нем появляются знаки-символы: царь-колокол в сцене коронации, гигантский маятник – олицетворение судьбоносных обстоятельств, в которых оказываются герои драмы, церковный иконостас, закрываемый черной пеленой в сцене смерти Бориса, или образы Троицы в келье Пимена.
Внутри периметра крепостных стен, увенчанных деревянными перилами, доминирует пустое пространство: как и в кинодраме, Русь выглядит тоскливо, не ухожено и малоприглядно. Будто к концу 16 века даже ее столица Москва все еще не оправилась от разрушительного монгольского нашествия, не говоря уж о литовском приграничье или Кромах. Однако как раз эта «пустотность» и способствует высвечиванию действующих лиц, концентрации внимания публики не антураже, не на внешнем, а на актерских работах и в конечном итоге – на внутреннем мире героев. Прежде всего, это касается, конечно, титульного персонажа, поскольку режиссера интересует внутренняя драма царя – человека, сломленного властью, глубоко страдающего, но неспособного изменить обстоятельства, ход истории, несмотря на все свое могущество. «Лазерные» по своей точности акценты, помогающие высветить заложенные постановщиком смыслы, расставляет талантливая световая партитура Владимира Лукасевича.
Мировая премьера «Бориса», как известно, состоялась в Мариинке – и театр сохраняет верность авторской редакции композитора: в спектакле Тарковского использована вторая (сводная) версия Мусоргского, в которой, собственно, и состоялось в 1874 году рождение оперы для публики. В отличие от парадно-праздничной оркестровки Римского-Корсакова оригинальный вариант звучит более камерно и интимно, совсем не помпезно, иногда бедновато и сухо, но, бесспорно, более выгодно для певцов – голоса всегда оказываются на первом плане, они не тонут в буйстве оркестровых красок, есть возможность у публики расслышать и понять каждое пропеваемое слово. Волшебный оркестр Валерия Гергиева, для которого Мусоргский – композитор номер один (из отечественных так уж точно), звучит исключительно бережно по отношению к вокалу, а по интонационному настрою – щемяще-пронзительно, страдальчески, если не молитвенно.
Возвращение «Бориса» на мариинскую сцену оказалось весьма состоятельным по певческим ресурсам: подавляющее большинство партий было спето очень качественно, если не вдохновенно, а кроме того, многие солисты сумели блеснуть недюжинным артистизмом. В первую очередь это касается маститых Владимира Ванеева (Борис) и Геннадия Беззубенкова (Варлаам): оба – в отличной форме, несмотря на почтенный возраст, оба – очень ярки как актеры, первый – достигает впечатляющих глубин драматизма, второй увлекает яркой комедийной характерностью. Партия Самозванца идеально легла на голосовые данные Сергея Скороходова, продемонстрировавшего пение очень точное и эмоциональное: особенно певец раскрылся в Сцене у фонтана, явив впечатляющую экспрессию и массу оттенков в исполнении, делающих его героя невероятно интересным.
Для Зинаиды Царенко спектакли возобновления – дебютные в партии Марины. Величественный голос певицы красивого тембра, с уверенными, стабильными верхами и насыщенной озвученностью середины и низов, позволил создать классический образ надменной и коварной польской панны. В Мариинке идут обе картины Польского акта без купюр, поэтому дебют получился весьма ответственным – Царенко сумела быть интересной в обоих затяжных поединках – и с Рангони, и с Самозванцем.
Бас Вадим Кравец удачно выступил в баритональной партии Рангони: зловеще-настойчивые интонации были найдены артистом для создания впечатляющего отрицательного образа иезуита. Из небольших ролей выразительны и «голосисты» оказались Светлана Карпова (Федор), Анна Денисова (Ксения), Павел Янковский (Щелкалов).
Но были в составе и относительно слабые звенья. Александру Мангутову пока не хватает вокального мастерства для такой масштабной партии как Шуйский: мешает невыровненность голоса. С заметными провалами на середине диапазона голос продемонстрировала Надежда Васильева (Мамка). Несколько расшатанный и неоднородно звучный по всему диапазону звук у Александра Морозова (Пимен). Андрей Попов грешил нарочито открытым звуком в партии Юродивого, слишком увлекаясь «народным» звучанием.
Прославленный хор Мариинки в этой, столь ответственной для него опере, был на невероятной высоте, радуя мощным и проникновенным звучанием, подтверждая точность жанровой принадлежности «Бориса», которую когда-то определил сам Мусоргский – народная музыкальная драма.
7 апреля 2025 г., "Играем с начала"