Вы судите картину за то, что она правдива?
В один пасмурный день, когда даже ангелы чихали от пыли архивных дел, в Суд Вечных Истин поступил иск от Общества Ревнителей Христианского Благочестия. Истец — некий старец Ерофей, утверждавший, что он «глас народа и перст Божий», — обвинял художника Василия Перова в «оскорблении чувств верующих» его картиной «Сельский крестный ход на Пасху».
— На холсте сей изображены пьяные попы, мужики, шатающиеся как бесноватые, и убогая старуха, роняющая последнюю копейку в шапку сборщика! — вопил Ерофей, потрясая четками. — Где же благолепие? Где святость? Это пасквиль на Бога и Святую Русь! — Здесь, вы только посмотрите — шипел Ерофей, тыча костлявым пальцем в репродукцию, — нет ни благодати, ни страха Божия! Одни пьяные рожи, убогие да нищие! Это кощунство!
Судья, существо с лицом, напоминающим то ли бюрократа, то ли ангела, пропавшего в дебрях канцелярии, медленно перелистывал дело и также медленно кивал, будто его шею крутил невидимый архивариус.
— Художник утверждает, что писал лишь то, что видел, — пробормотал он.
— Ложь! — закричал стряпчий истцов, монах Анатолий (Божников). — Он видел неправильно! Надлежит видеть так, как предписано Синодом, а не этак, как оно тут есть!
Перов, бледный и измождённый (ибо дело тянулось уже сто лет без перерыва на сон и еду), молчал. Его адвокат — тень в цилиндре — пытался возражать:
— Но искусство есть творческое отражение жизни, а не ладанный дым и катехизис!
— Отражение должно быть благообразным! — парировал Ерофей. — А то вдруг кто-то, глядя на сие, усомнится в благочестии нашего народа и в вере в Творца?
В зале заседаний было душно. Стены, украшенные иконами, потели. Время от времени с потолка падала штукатурка в виде крошечных ангелочков, но никто не обращал внимания.
Вдруг дверь зала скрипнула, и в проёме возникла фигура, от которой даже ангелы-секретари невольно попятились. Это был Юрий Мамлеев — или, по крайней мере, нечто, очень на него похожее: тихая речь, пронзительный взгляд и лёгкий запах метафизического мира.
— Интересное дело, — тихо произнёс он, и его голос звучал так, будто доносился из соседней реальности. — Вы судите картину за то, что она правдива?
— Она оскорбительна! — взвизгнул Ерофей.
— А что, если, — продолжил Мамлеев, улыбаясь так, что у присутствующих зашевелились волосы на затылке, — это не картина оскорбляет ваши чувства, а ваши чувства оскорбляют картину и мир?
В зале повисла тишина, густая, как смрад от неугасимой лампады.
Судья, вдруг осознав, что логика Мамлеева ведёт в такие дебри, откуда даже высший суд не в силах вывести, поспешно объявил:
— Принимая во внимание, что чувства верующих суть субстанция неосязаемая и более хрупкая, чем венецианское стекло, а также учитывая, что картина сия существует уже полтора века и потому об оскорблении надлежало заявить раньше, но раз уж процесс пошёл…и что сама истина есть понятие относительное, но оскорбление — абсолютное, а также учитывая, что художник уже мёртв и потому наказать его можно лишь посмертно, что создаёт ненужную волокиту…
Он бросил взгляд на Мамлеева, который в этот момент что-то начертил в воздухе пальцем, и поспешно добавил:
— Запретить.
— Что именно? — переспросил призрак Перова, нежно материализовавшийся в углу.
— Всё. Но особенно мысли на эту тему, — пробормотал судья.
Картину велели завесить чёрной тканью, но оказалось, что она уже висит в Третьяковке под стеклом, а значит, технически уже запрещена. Перова приговорили к вечному сомнению в собственной греховности, а Мамлееву выписали предписание «не являться в суды без вызова, особенно в таких состояниях».
На следующий день верующие подали коллективный иск против самой Третьяковки за «распространение запрещённых образов», но когда судья открыл дело, то обнаружил, что все документы превратились в страницы из мамлеевских «Шатунов» — и от ужаса закрыл производство от греха подальше.
А в углу зала, где-то между мирами, тихо смеялся чёрт. Или это скрипнула дверь. Или шевельнулась сама реальность.