Булгаков всегда жил с каким-то внутренним страхом. Ещё в 1931 году он писал Сталину: мол, я болен, у меня тяжёлая неврастения, припадки страха, тоска, я не могу быть один. Он просил выпустить его за границу вместе с женой — тогда это была его вторая супруга, Любовь Евгеньевна. «Я боюсь одиночества», — признавался он. Но страх был не только про одиночество. «Невозможность писать — это как быть похороненным заживо», — говорил он. И в этом страхе угадывается тень другого писателя — Николая Гоголя, который тоже боялся, что его закопают живым. Не зря Елена Сергеевна позже поставила на могилу Булгакова камень с могилы Гоголя. Чувствуете, как их судьбы перекликаются?
Эти страхи преследовали Булгакова всю жизнь. Он жил в эпоху, когда давление было со всех сторон: цензура, запреты, постоянное ощущение, что за тобой следят. Но он был бесстрашным — по-своему. Сильный, доверчивый, он нашёл спасение в своей третьей жене, Елене Сергеевне. Она стала его опорой, его светом. Их дом, как писала исследовательница О. Таглина, сиял счастьем, несмотря на всё. Елена была энергичной, немного легкомысленной, и с ней Булгаков на время забывал про свои тени. «Славьте очаг», — любил повторять он в письмах. Но тени всё равно догнали.
Его обращение к Сталину в 1931 году — это вообще отдельная история. Представьте: человек, которого давит система, пишет письмо тому, кто эту систему олицетворяет, и просит спасти его от внутренних страхов. Странно, да? Но Сталин ответил ещё страннее: за границу не пустил, зато разрешил ставить пьесы «Мёртвые души» и «Мольер». А потом, к ужасу цензоров, которые запретили «Дни Турбиных», вдруг дал добро на постановку. И её ставили долгие годы. Вот такой «несимметричный ответ», как сказали бы сегодня.
Но вернёмся к последним дням Булгакова. Его друг, режиссёр Сергей Ермолинский, вспоминал, как писатель умирал. Это были дни полные боли — не только физической, но и душевной. Слова в нём умирали, снотворное не помогало, организм был отравлен болезнью. Булгаков ослеп, узнавал Елену по шагам, а друзей — ощупывая их лица руками. Он лежал почти голый, в одной повязке — даже простыня причиняла боль. И вдруг спросил: «Похож я на Христа?» Снова отсылка к Гоголю, который тоже сравнивал себя с Христом в своих последних днях. Оба писателя, заглянувшие за грань обыденной жизни, словно видели там что-то, чего не могли вынести.
Булгаков предчувствовал свою смерть — это факт. Но каково было жить с таким даром? В эпоху, где каждый день — как испытание, где нервы обнажены, а тени ползут за тобой, медленно, но неотвратимо. Он боялся не только смерти, но и того, что не успеет сказать всё, что хотел. «Мастер и Маргарита» так и остался незавершённым, хотя стал его главным наследием. Может, он и правда знал, что уходит, и пытался успеть?