Пахло гарью. Настоящей, едкой, такой, что разъедает ноздри и прижигает слизистую. Вечерний Иркутск застыл под тревожным воем сирен. Пожарные машины выстроились у черного многоэтажного здания, из окон которого вырывались языки огня. Красные проблесковые маячки били по фасаду, отражаясь в мокром, подтаявшем снегу. Над крышами стоял густой столб дыма, и ветер, порывистый, резкий, гнал его к спальному району.
Люди стояли цепью вдоль оцепления, молча. Только кто-то позади всхлипывал — женщина с платком, сжавшая руки перед грудью, будто молилась.
Валера бежал, наклонившись вперёд. На нём был защитный костюм, но маску он сорвал — мешала. По щекам стекал пот, смешанный с копотью, сажа въелась в кожу, вгрызлась под ногти. С третьего этажа ему крикнули — там, в кабинете, в углу — ещё одна.
Он побежал внутрь, пробиваясь сквозь тепло, которое било с такой силой, будто входил в раскалённую кузницу. Лестница уже горела. Перил почти не осталось — только острые торчащие шпильки металла. Он вскарабкался, хватаясь за стены. В коридоре — дым, огонь, треск плавящегося пластика. Картотека полыхала как костёр. Воздух был чёрным, с привкусом горелого стекла.
Он нашёл её в конце коридора — на полу, без сознания. Тело лёгкое. Перекинул через плечо, прикрыл рукой голову, и — назад. Вниз. Сквозь дым, под треск падающей балки. Пролет — прыжок. Дыхание сбивалось, но ноги сами несли. Позади — взрыв, как хлопок: рухнула часть потолка. Вниз — через уже тлеющую лестницу.
На улице её положил прямо на снег. Валера упал рядом на колени. Пар шел из его рта. Руки дрожали, но он уже сорвал с себя перчатки и начал — два нажатия, вдох. Давление, вдох.
— Дыши… — выдохнул он сквозь зубы. — Ну же… чёрт тебя побери, дыши!
Снег под её головой стал розоватым — кровь из царапины на виске. Вокруг стояли — молча, в напряжении. Кто-то прикрыл рот ладонью. Кто-то отвёл взгляд.
Минута. Другая. Она не дышала.
— Валера, — рядом отдернул за плечо коллега, — всё… завязывай.
Он не обернулся. Только плечи напряглись.
— Уйди от меня.
— Валера, хватит уже.
Он взревел. Настоящим звериным, гортанным звуком, как будто из груди вырывался не голос — ярость, страх, боль.
— Я сказал — уйди!
Оттолкнул. Коллега отшатнулся, споткнулся, замер. Валера снова навалился на её грудную клетку, вдавливая, будто хотел вдавить обратно её душу. Он продолжал, до боли в запястьях, до звона в ушах. Снова вдох — горячий воздух из его лёгких в её. Снова давление.
И вдруг — едва уловимое движение.
Девушка всхлипнула.
Он замер. Потом — резко приподнял ей голову, уложил набок, на случай, если начнёт рвать. Смотрел ей в лицо, прижимая пальцами подбородок.
— Дыши, — прошептал. — Дыши, слышишь меня?
Она сделала вдох. Глубокий, резкий.
Он закрыл глаза. Лёг назад в снег. Снег был мокрый, колючий. А позади полыхал дом. В небе плясали отблески пламени, гудели насосы. Кто-то зааплодировал — тихо, нерешительно. Женщина с платком заплакала громко.
Валера не двигался. Он смотрел в небо. Глаза щипало. То ли от дыма. То ли ещё от чего-то.
Она жива.
************
Валера жил на окраине Иркутска, в тихом районе, где дома стоят так близко друг к другу, что даже днём свет едва пробивается в узкие дворы. Квартира была скромной однушкой на четвёртом этаже панельной пятиэтажки, построенной ещё в советские времена. Подъезд уже много лет не ремонтировали, и стены исписаны подростковыми признаниями и матерными выражениями. Лестничные площадки пахли сыростью и мочой.
Дома он всегда встречал тишину. Это была тяжёлая, вязкая тишина, которая могла бы свести с ума любого, но Валера привык. Ему даже казалось, что он стал с ней друзьями. Здесь ничего не менялось: потертый диван с выцветшей обивкой, столик со сколами, на котором стояла старая кружка с изображением Байкала и стеклянная конфетница, давно пустая. В серванте пылились свадебные фотографии в рамке, спрятанные за тёмными стёклами, как память, от которой никуда не деться.
После тяжёлой смены Валера сбросил промокшую насквозь одежду и, устало опершись руками о бортики ванной, открыл горячий кран. Пар, наполняющий небольшую ванную комнату, быстро затянул зеркало и кафельные стены, покрытые сколами и трещинами. Вода текла на его руки, смывая копоть, пропитывающую кожу после пожара. Он долго оттирал пальцы, пытаясь избавиться от запаха дыма, въевшегося глубоко, будто до самой души.
Вымывшись, он накинул старый потрёпанный халат и прошёл на кухню, где на плите уже посвистывал чайник. В кухне пахло сыростью и слегка подгоревшей гречневой кашей, которую он оставил на медленном огне. Валера помешал кашу ложкой, насыпал в глубокую тарелку, налил себе крепкого чая без сахара и сел за маленький кухонный стол возле окна, закрытого жёлтыми шторами, давно не стиранными и выцветшими от солнца.
Поужинав, он долго молча сидел, разглядывая потрескавшиеся стены с давно облупившимися обоями, покрытыми разводами от старых протечек. В комнате стояла простая кровать с металлической спинкой, покрытая шерстяным клетчатым пледом. Рядом — тумба, на ней будильник и фотография дочери в рамке. Алёнка улыбалась с фотографии, чуть прищурив глаза, держа в руках букет полевых цветов, собранный на берегу Ангары прошлым летом.
Он прилёг, чувствуя, как больно сжимается сердце. С третью неделю он выходил на смены практически без перерывов, только бы не оставаться в одиночестве, не думать, не вспоминать. Но мысли всегда возвращались, мучительно, навязчиво, безжалостно.
Он вспомнил, как несколько дней назад пришло сообщение, будто приговор: «Алёны больше нет». Валера тогда не поверил. Мир будто рухнул в один миг, перевернулся и застыл, забрав всё, что имело хоть какой-то смысл. Он судорожно бросился собирать вещи, купил билет в этот проклятый Таиланд, куда его бывшая жена увезла дочку три года назад. Но в аэропорту его завернули на таможне — долги перед банком не дали покинуть страну. Тогда он понял, что окончательно заперт, замурован в своём горе.
Кредит он брал не для себя. Он тогда не думал ни о процентах, ни о сроках. Алёнке нужна была операция, у девочки обнаружили порок сердца, и Валера ни секунды не раздумывал. Отправил деньги, хотя и догадывался, что бывшая жена могла потратить их не только на лечение. Но разве мог он поступить иначе, если речь шла о жизни его дочери?
Теперь банк взвинтил процентную ставку, и выплаты стали неподъёмными. Каждый месяц долг рос, угрожая окончательно похоронить его под тяжестью безысходности. Но Валера платил и работал, платил и снова работал, словно это могло вернуть Алёнку.
Алёнке было девять. Она была тоненькая, светловолосая девочка с нежными, чуть кудрявыми волосами и взглядом удивительно мудрым для её возраста. Валера вспоминал её смех — звонкий и чистый, как весенний ручей. Он любил её больше жизни, больше себя, больше всего на свете. И теперь, лежа в темноте, он словно слышал её голос:
— Папочка, а когда ты снова приедешь?
— Скоро, маленькая, скоро… — шептал он в потолок, будто она могла его слышать. — Обещаю, скоро…
Но слова растворялись в тишине пустой комнаты, поглощённые холодными стенами и далёкими звуками ночного Иркутска, где в этот миг за окном падал крупный, мокрый снег.
**************
Тайга за Байкалом полыхала уже несколько суток. Огромные языки пламени взлетали над складами лесозаготовительной компании Сегеда, превращая некогда процветающий участок в дымящуюся груду металла и углей. Гудели вертолёты, сбрасывая потоки воды, пожарные расчёты на машинах один за другим уходили в огненный ад, и люди, перепачканные копотью, едва держась на ногах от усталости, бросались в пекло снова и снова.
Валера был среди первых, кто рвался в самое сердце пожара, будто хотел не спасать, а просто сгореть вместе с лесом. Ему было плевать на собственную жизнь. В огне и дыму он пытался забыть то, что душило его каждую ночь, превращая жизнь в бесконечный кошмар.
Из полыхающего офисного блока, который вспыхнул мгновенно, как спичка, он вынес девочку. Худая, иссохшая, почти невесомая на руках, она не двигалась, не кричала от боли — просто молча смотрела вверх, задыхаясь. Волосы были почти полностью выжжены, кожа на голове в пузырях, лицо покрывали страшные ожоги, руки свисали, как плети, красные, покрытые страшными ранами. Валера чувствовал, как сердце сжимается от боли, будто он сам сейчас переживает эту муку.
Когда позже выяснилось, что девочку мать привела с собой на работу в бухгалтерию, потому что не с кем было оставить, Валера ощутил такой удар, что едва не рухнул прямо на месте. Мать погибла в кабинете, а ребёнок остался сиротой в один миг.
Её звали Алёна. Это имя пронзило Валеру насквозь, прожгло в нём дыру, оставив его совершенно опустошённым, без защиты перед этой жуткой иронии судьбы. Алёна, как и его дочь, только чуть старше. И теперь он снова стоял у разбитого окна больничной палаты, глядя, как девочка лежит на койке, неподвижно, словно маленький сломанный человечек.
Валера приходил к ней каждый день после смены. Приносил ей фрукты, конфеты, детские журналы, хотя читать она пока не могла — зрение после ожогов почти не восстанавливалось. Он просто сидел рядом, смотрел на её перевязанные руки и ноги, на лысую голову, покрытую бинтами, и пытался хоть что-то сказать.
В тот день Алёна сама начала разговор первой. Голос её был тихим, почти безжизненным:
— Валера... а вы точно пожарный?
— Да, — хрипло ответил он, осторожно касаясь её маленькой забинтованной руки. — Точно.
— А почему тогда вы плачете? Пожарные ведь не должны плакать.
Он вздрогнул, поспешно отвернулся, скрывая лицо, на котором от слёз мокрыми дорожками проступала боль.
— Пожарные тоже люди, — тихо сказал он спустя мгновение, сжав зубы. — Иногда людям очень больно.
Она молча смотрела в потолок, потом снова заговорила, чуть слышно:
— Мне медсестра сказала, мама не вернётся. Совсем не вернётся.
Он сжал кулаки, так, что ногти впились в ладони до крови, едва сдерживая рыдания, готовые прорваться наружу:
— Да, Алёна… мама не сможет вернуться…
Она помолчала немного и неожиданно спросила:
— А что теперь со мной будет? Куда я пойду?
Валера не ответил сразу. Он знал ответ, но выговорить его не мог. В горле пересохло, а язык словно налился свинцом:
— Тебя определят в интернат, — произнёс он наконец, чувствуя, как каждое слово причиняет ему невыносимую боль.
Она снова замолчала надолго, и он уже решил, что она уснула, но девочка снова спросила — голос её стал совсем тихим, дрожащим, почти неслышным:
— А вы ещё будете приходить ко мне, дядь Валера?
Он обернулся, смотря на её тонкие, бледные губы, покрытые трещинками от долгого лечения:
— Буду. Конечно, буду. Каждый день, пока ты не поправишься. И потом… если ты захочешь.
— Захочу, — еле слышно выдохнула девочка. — У меня же никого больше нет. Никого...
Последнее слово она произнесла с таким отчаянием, что Валера не выдержал — сел на край кровати и осторожно взял её тонкую ладошку в свои грубые, сильные, покрытые ожогами и шрамами руки. Он держал её осторожно, будто боялся причинить ей боль ещё сильнее:
— Алёнка… милая моя, ты поправишься, слышишь? Ты должна поправиться. Ты нужна…
— Кому нужна? — едва слышно спросила она.
— Мне, — прошептал Валера. — Ты нужна мне.
Она на мгновение приоткрыла глаза, всматриваясь в его лицо:
— Почему?
— Потому что… ты теперь часть меня. А я часть тебя. Мы связаны… огнём. Понимаешь?
Она молчала, но вдруг на её израненных губах мелькнула слабая, едва заметная улыбка:
— Да… понимаю. Мы теперь друзья…
Валера кивнул, чувствуя, как сердце разрывается от того, что он больше не может ни сказать, ни объяснить. Он просто сидел рядом, держа её руку, боясь отпустить, боясь потерять. Теперь эта чужая, обожжённая девочка с именем его погибшей дочери была для него единственной нитью, связывающей его с жизнью, с миром, который продолжал жестоко проверять его на прочность.
************
Прошёл месяц, и лето осторожно, неуверенно пришло в Иркутск, пробиваясь сквозь серые дожди и холодные утренние туманы. Валера, упорно пробивая все бюрократические стены, наконец смог официально оформить удочерение Алёны. Девочка, ещё не до конца оправившаяся от травм, переехала к нему домой — в ту самую маленькую квартиру, пропитанную одиночеством и горем, которое теперь стало уходить, уступая место чему-то новому, хрупкому, едва зарождавшемуся.
Жизнь изменилась не сразу. Каждое утро Валера вставал раньше рассвета, аккуратно расставлял таблетки по коробочкам, чётко записывая часы и дозы, чтобы не забыть, не спутать — слишком много лекарств, слишком хрупка была девочка, словно тоненький росток, пробившийся сквозь толщу пепла. Потом они садились в автобус и долго ехали через весь город на перевязки. Там, в больнице, Алёна терпеливо сжимала зубы, когда бинты медленно и мучительно отлипали от ещё не заживших ран. Каждый раз Валера держал её за руку, молча, крепко, давая ей понять, что теперь он здесь и больше никогда её не бросит.
Однажды вечером, сидя на кухне за чашками горячего чая, Алёна вдруг тихо сказала, глядя на него из-под коротеньких, едва начавших отрастать волос:
— Валера, знаешь… Ты мне как папа. Жаль, я потеряла маму, но теперь у меня есть ты. Теперь ты — мой папа.
Эти слова ударили Валеру прямо в сердце — так просто и честно, как могут сказать только дети. Он смотрел на неё молча, стараясь не выдать слёзы, которые подступили к горлу. Только тихо сказал, сжимая пальцами кружку:
— Я всегда буду твоим папой, Алёнка. Всегда. Обещаю тебе.
Но мир не оставил их в покое. Однажды вечером в дверь квартиры резко и грубо постучали. На пороге стояли двое — крепкие, в кожаных куртках и с лицами, не обещающими ничего доброго.
— Валерий Петрович? Долг у вас просрочен. Банку вы должны серьёзную сумму. Надо бы расплатиться поскорее, — начал старший, улыбаясь неприятно и холодно.
— Я знаю, — ответил Валера, закрывая плечом проход в квартиру. — Я плачу, сколько могу.
— Платите плохо, Валерий Петрович, — улыбка исчезла, голос стал резким, угрожающим. — Завтра-послезавтра мы придём снова, и лучше бы вам деньги найти. Вы же не хотите, чтобы что-то случилось с вашей приёмной дочерью? Она и так у вас вся в бинтах, — добавил младший, выглядывая через плечо Валеры вглубь квартиры.
— Только попробуйте к ней подойти, — глухо произнёс Валера, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Убью.
Они засмеялись в лицо, развернулись и пошли прочь, но отныне жизнь превратилась в бесконечное ожидание беды. Звонки посреди ночи, угрозы, проколотые колёса на машине друга, который подвёз их домой, надписи на стенах подъезда: «Верни долг, мразь». Каждый шаг становился тяжелее, каждое утро — темнее и тревожнее.
Начальник части вызвал Валеру в кабинет. Пожилой, усталый человек смотрел на него долго, потом сказал прямо:
— Валер, у нас командировка. Горячая точка. Деньги хорошие. Может, поедешь, расплатишься с долгами?
Валера отвёл глаза в сторону, сжимая в руке мятый, пропитанный потом и копотью берет.
— Не могу. Алёна одна останется. Нельзя мне уезжать.
Начальник вздохнул, похлопал его по плечу:
— Ладно, понимаю. Значит, уходишь в отпуск. Заберёшь зарплату за все смены наличкой, без карт. Я договорюсь.
И вот, через несколько дней, Валера, держа Алёну за руку, уже ехал в автобусе, прижимая к груди рюкзак с деньгами, который был их единственной надеждой хоть на время скрыться от тех, кто не давал им жить.
Они поселились в глухой деревушке далеко от Иркутска, в старом деревянном доме, затерянном среди бескрайних полей и тайги. Дом был маленький, скрипучий, пахнущий сухими травами и прохладой, с печкой, покрытой белёной глиной, старенькими занавесками на окнах и скромной деревянной мебелью, будто застывшей в далёких семидесятых.
Первые дни они почти не выходили на улицу, только иногда Валера стоял во дворе и смотрел, как Алёна осторожно ходит среди высоких трав, улыбаясь солнцу и щурясь от света. Её тоненькие ножки, покрытые свежими рубцами, осторожно ступали по земле, словно она боялась сломаться, упасть, не подняться снова.
Каждый вечер Валера топил печь, варил картошку, заваривал чай из трав, найденных во дворе, и долго молча сидел, прислушиваясь к звукам ночи — шёпоту деревьев, стрекоту кузнечиков и тихому дыханию девочки, которая засыпала на старенькой кровати под тяжёлым пуховым одеялом.
И в эти моменты ему казалось, что мир наконец оставил их в покое, дал хоть маленькую передышку перед следующей битвой. Но Валера понимал, что они просто прячутся, и что однажды ему придётся вернуться обратно, где ждут злые, жестокие люди, которым нет дела ни до него, ни до Алёны. Он понимал это, но пока не хотел думать, не хотел вспоминать. Пока у них была тишина, пока они были живы и вместе, он мог верить в то, что сможет защитить её любой ценой — даже если придётся защищать до последнего вздоха.
**************
Лето набирало обороты, окрашивая тайгу за Байкалом во все оттенки зелёного. Валера и Алёна освоились в своём временном убежище и начали выбираться в лес за грибами, находя в этом занятии что-то уютное и умиротворяющее. Походы эти стали маленькой традицией. Валера заранее готовил плетёные корзины, остро точил ножи, а Алёна тщательно надевала сапожки и платок, прикрывая едва отросшие после ожогов волосы.
Однажды утром, когда солнце только начало вставать над кромкой леса, они отправились по знакомой тропе, среди огромных сосен и елей, с влажной землёй под ногами, покрытой мягким мхом. Алёна тихо шла рядом, внимательно заглядывая под каждую корягу и кустик папоротника.
— Пап, смотри! — она нагнулась и осторожно срезала молоденький, крепкий подберёзовик, подняла его кверху, улыбаясь. — Как думаешь, хороший?
Валера кивнул, чуть улыбнувшись:
— Отличный. Будет нам сегодня суп на ужин.
— А мы долго здесь будем жить? — вдруг спросила девочка, поднимаясь с колен и кладя гриб в корзинку.
Валера замедлил шаг, глубоко вдохнув свежий, настоянный на хвое воздух:
— Не знаю, Алёнка. Пока нас не трогают, значит, будем здесь. Здесь хорошо?
— Здесь тихо, — ответила девочка, задумчиво глядя вглубь леса. — Мне нравится. Но иногда немножко страшно.
Он остановился, повернулся к ней и осторожно коснулся ладонью её щеки:
— Пока я рядом, бояться нечего. Я всегда буду защищать тебя. Всегда, понимаешь?
Она тихо улыбнулась, кивнув:
— Понимаю, пап…
Дальше шли молча, собирая грибы и слушая звуки тайги. И вдруг, пройдя небольшой овраг, Валера резко замер и схватил Алёну за руку:
— Стой, тихо.
Прямо перед ними, в траве, лежала косуля. Она тяжело дышала, дрожала всем телом, на боку была глубокая, кровоточащая рана. Глаза животного были широко раскрыты от ужаса и боли.
Алёна испуганно охнула и прижалась к Валере:
— Папа, ей плохо! Она умирает!
— Кто-то подстрелил, — тихо произнёс Валера, внимательно осматриваясь. — Наверное, браконьеры.
— Давай заберём её домой, папочка, пожалуйста! — голос девочки задрожал. — Она же умрёт тут совсем одна…
— Алён, куда мы её? У нас ни лекарств, ни ветеринара нет…
Она подняла на него взгляд, полный мольбы и боли, тихо повторив:
— Пожалуйста, пап…
Валера тяжело вздохнул, потом снял куртку и аккуратно подошёл к животному, накрыл её рану, осторожно поднимая косулю на руки. Девочка подхватила корзинки и побежала следом, часто оглядываясь и всхлипывая.
Дома они положили животное возле печи, обработали рану чем смогли — перекисью, бинтами, которые остались от лечения Алёны. Всю ночь девочка не спала, прислушиваясь к дыханию косули, а Валера сидел рядом, понимая, что теперь у них есть ещё одна жизнь, за которую он отвечает.
На третью ночь косуле стало легче. Она начала поднимать голову и даже пить воду из миски, которую держала Алёна. Девочка гладила её по шее и шептала что-то успокаивающее. Они уже собирались лечь спать, когда вдруг послышался странный звук. Кто-то медленно и осторожно шагал вокруг дома.
Валера резко встал, подошёл к окну, выглядывая наружу. И замер. В лунном свете он разглядел лицо — грубое, сучковатое, словно вырезанное из дерева. Не успел он ничего сказать, как дверь с шумом распахнулась, и в дом, поскрипывая деревянными суставами, шагнуло… живое полено.
Оно было похоже на молодое дерево с кривыми руками из сучков, ногами-ветками и грубым лицом, на котором горели зелёным светом любопытные глаза. Существо осмотрелось, шумно вдохнуло воздух, потом негромко засмеялось с хитроватой усмешкой:
— Гляди-ка, а я не верил, что люди добрые ещё остались…
Валера инстинктивно прикрыл собой Алёну, которая замерла с широко раскрытыми от ужаса глазами:
— Ты кто?
Полено медленно повернуло голову, скрипнув древесной шеей, и улыбнулось уголком рта, прорезанным будто ножом:
— Да ладно, не боись, я мирный. Местный я, лесной. А вы мою супругу спасли, — он кивнул на косулю, спокойно лежавшую на одеяле. — Благодарность вам моя сердечная, в долгу не останусь, слово даю.
Алёна медленно выглянула из-за спины Валеры:
— Это… это ваша жена?
Существо улыбнулось шире, в глазах мелькнуло тепло и добродушие, странно не сочетающиеся с деревянной внешностью:
— Жена, девочка, она самая. Не спрашивай, как так вышло, долгая история. Но за спасение её я буду помнить. Вы теперь под моей защитой. Обиду вам никто больше не нанесёт, слово лесное даю.
Он наклонился, осторожно поднял косулю на руки-ветви и направился к двери. Уже на пороге он остановился, повернул голову и усмехнулся:
— А вы, люди, хорошие, хоть и глупые. Не тревожьтесь, мы теперь рядом.
Дверь тихо закрылась, оставив Валеру и Алёну в полной тишине и изумлении. Девочка обняла его, тихо прошептав:
— Пап, что это было?
Валера стоял, глядя в окно на уходящие во тьму две фигуры — деревянную и звериную. Потом, обняв девочку за плечи, прошептал:
— Не знаю, Алёнка. Но теперь, похоже, бояться точно нечего. Теперь нас и тайга бережёт…
И долго в ту ночь они не могли уснуть, сидя у окна и глядя на темноту, где казалось, теперь горели внимательные, добрые зелёные глаза, хранящие их покой и жизнь.
************
Сумерки сгущались над тайгой, и серое небо, как мокрое одеяло, опустилось на верхушки елей. Далеко в глубине леса, по узкой, размытой просёлочной дороге, тяжело продирался грязный чёрный джип. Колёса буксовали в вязкой жиже, мотор порыкивал, а в салоне слышалась раздражённая ругань.
— Чёрт бы побрал этого спасателя! — выругался водитель, молодой, с острым носом и лоснящейся кожей. Он нервно хлопал ладонью по рулю. — Зачем вообще было так далеко лезть? Он чё, сдурел совсем? Сбежал в самую глушь, как партизан.
— Да отстань ты, — проворчал второй, постарше, массивный, с лысиной и цепью на шее. — Сейчас найдём. По навигатору ещё километров семь. Говорю тебе, надо надавить на него пожёстче. Он же тюфяк. Девку его за горло — и сразу заплатит. Да хоть почку свою продаст.
— Ага, — фыркнул молодой. — Или себя на органы сдаст. Главное, чтобы бабки нашёл. Надоело уже, скакать тут по болотам из-за этого бедолаги.
— Хорошая идея, — кивнул лысый, потирая руки. — Быстро бы раскололся, если бы девочку чуть придушить. Ему же она как дочь теперь.
Машина вдруг резко дёрнулась, передок клюнул вниз — и застыла. Ни звука, ни движения, как будто её в землю втянуло.
— Что за… — начал было лысый, но мотор заглох, приборная панель погасла.
Оба выскочили наружу, ругаясь, и остановились, уставившись в одну точку. Под передними колёсами из земли выходил толстый корень. Он был свежий, живой, как будто только что пророс. Он опоясывал джип, стягивая раму с силой, будто тайга сама сжала зубы.
— Ты это видишь?! — прохрипел молодой, пятясь.
— Это… это какая-то хрень! Это невозможно!
Из кустов с хрустом и скрипом вышел он.
Коренастый, перекошенный, с сучковатыми руками и лицом, будто вырезанным топором из вязкого осинового ствола. Он подошёл медленно, не спеша, с ленивой, тяжёлой походкой, и остановился напротив. Лицо его — деревянное, но живое. Глаза блестели зелёным блеском. Усмешка перекосила рот.
— А я всё не устаю удивляться. Люди, вроде бы, все такие разные. А вот вы — два одинаковых дебила.
Они замерли, как окаменевшие. Молодой сжал в кармане баллончик с газом, старший лез рукой под куртку, где лежал нож.
— Спокойно, — сказал чурбак, поднимая руку. — Спокойно. Резких движений не надо. Вы пришли на мою землю. И что делаете? Обижаете моих друзей. А тайга… она всё слышит. Всё видит. Она за своих вступается.
Он повернул голову и медленно кивнул на молодого.
— Вот этого... можно, я заберу? Он уже сгубил не одну жизнь. Ты ж, чиркаш, сколько людей напугал до полусмерти? Детей травил, стариков пугал, баб выкидывал из квартир. У меня тут учёт есть, если что.
Молодой попятился, бормоча:
— Эй… мы… мы же просто… это работа…
— Ага, — скрипнул чурбак. — «Просто работа». По-вашему, душу продавать — это ж трудоустройство. И говном в душу лить — это ж KPI. Я вот чего скажу, — он перевёл взгляд на старшего. — Тебя не трону. Пока. Ты пойдёшь назад и передашь своим: долга этого больше нет. Понял? Списывайте. Или сами платите. Мне плевать. Только сюда больше не суйтесь.
Он сделал шаг ближе. Земля зашевелилась, из-под колёс машины полезли корни — десятки, сотни, тонкие и длинные, как пальцы.
— А если сунетесь — скормлю водяному. Он терпеливый, но голодный. Я слово своё держу. И поверь, если мне надо будет — я и в город приду. Хоть в центр вашего офиса. Хоть в спальню к генеральному. Хоть в сортир. Тогда уже даже в унитазе не спрячешься. Понял?
Лысый отчаянно закивал, заикаясь:
— Понял… понял… всё понял…
— Молодец.
Чурбак протянул руку и, как щепку, вздыбли молодого за шкирку. Тот взвизгнул, забился, но чурбак уже уходил в чащу, унося его с собой. Медленно, с хрустом, ломая кости — будто ветки под топором. Он бормотал что-то себе под нос: сказки, проклятья, лесные приговоры, которые понимали только деревья и звери.
А тайга снова затихла. Лишь вороны закаркали над кронами, да ветер пошептал в еловых лапах — мол, своё взяла.
_________________
ДРУЗЬЯ ПОДДЕРЖИТЕ КОММЕНТАРИЕМ, ЭТА ЧАСТЬ ИСТОРИИ ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ..... Я ЧАСТО БЕРУ СОБЫТИЯ ДЛЯ РАССКАЗОВ ИЗ РЕАЛЬНОСТИ.