18 часть
Автор Жанна Абуева
В конце следующего рабочего дня во врачебном кабинете Малики раздался телефонный звонок и в трубке послышался женский голос:
- Это Малика? А это Катерина Андревна! Я вот чего звоню. Вы, если хотите, чтобы мы отошли в стороночку, должны нам помочь и со своей стороны!
- Помочь чем, Катерина Андреевна? – вежливо осведомилась Малика.
- Ну, как это чем? Чем помогают в таких случаях, вы разве не знаете?
- Видите ли, нам раньше не приходилось бывать в таких ситуациях, - ответила Малика.
- Как будто бы нам приходилось! Ну, в общем, скажу вам прямо: нам нужны деньги.
- В смысле… вы хотите сделать Полине аборт?
- Да не о том речь! Что за непонятливость такая, Господи, боже мой! Вообще деньги… ну, за молчание… чтоб общественность не узнала… и жена, конечно!
- Ах, вот оно что! – наконец-то сообразила Малика. – И… сколько же вы хотите… за общественность?
- Вы знаете, мы решили уехать отседова… перебраться, так сказать, на другое место жительства! Ну, и вот… средства нам нужны … на дорогу и всё такое прочее!
- Так сколько? – спросила снова Малика.
- Ну-у, тыщи три… - неуверенно сказала женщина.
Крепко сжав в руке трубку и переваривая в уме озвученную сумму, Малика некоторое время молчала, а затем произнесла:
- Три тысячи – сумма немалая… Но я подумаю. Давайте созвонимся с вами завтра.
Она положила трубку и долго сидела, углубившись в собственные мысли, одна из которых упорно подсказывала ей, что здесь дело не чисто.
Дома, посоветовавшись обо всём с Юсупом, она решила дождаться следующего звонка, и когда тот последовал, сказала Катерине как можно решительнее:
- Деньги вы получите. Но… у меня к вам одно условие. Завтра Полина приезжает в Махачкалу, и я веду её к специалисту, который её осмотрит и скажет, какой у неё срок, как протекает беременность, ну, и так далее, после чего вы получите ваши деньги!
В трубке что-то зашуршало, и в тот же миг Малика услышала визгливый и истеричный вскрик:
- Вы что это, хотите сказать, что мы вас обманываем? Не верите, да?
- Верю или не верю, это другой вопрос. Но вы требуете денег, а ведь я, в свою очередь, не требую у вас никаких расписок, хочу лишь увидеть справку от врача!
Снова послышался какой-то шум, после чего трубку на том конце провода бросили.
* * *
Улица Ленинская длинной лентой пролегала вдоль Буйнакска, начинаясь от городского сада и ведя наверх, к военному городку. Имран шёл в сторону Аварского педучилища, выпускников которого ему предстояло сфотографировать в память об учёбе, и то и дело по пути останавливался, приветствуя многочисленных знакомых, обмениваясь с ними улыбками и перебрасываясь шутливыми фразами, неважно, какие бы кошки ни скребли у него на душе.
Дойдя до городского сада, он остановился и посмотрел на часы. В запасе оставалось ещё минут двадцать, и он решил прогуляться по парку, чтобы привести в порядок свои мысли и в который уже раз обдумать предстоящий разговор с женой.
- Имран! – услышал он за спиной чей-то голос и, не оборачиваясь, узнал Полину. – Можно тебя на минутку?
Чуть задыхаясь от быстрой ходьбы, девушка поравнялась с ним, и он заметил, что глаза её заплаканы.
- Ты что, следишь за мной? – спросил он, стараясь, чтобы голос его звучал как можно беспечней. - Хочешь напомнить, что час икс приближается? Скажи своей маме, что я помню об этом, пусть не беспокоится!
- Послушай, Имран, давай поговорим! – тихо сказала Полина.
- А чего говорить? Вы на меня так давите, что я и дух-то не успеваю перевести! Твоя мать меня шантажирует, ставит мне условия, угрожает… Я её угроз не боюсь, просто дайте мне немного времени! Я…
- Погоди, Имран, дай сказать… - умоляюще произнесла Полина. – Ты можешь меня презирать и ненавидеть… как я сама себя презираю… но… я всё равно скажу правду!
Она издала глубокий и горестный вздох.
- Дело в том… видишь ли… дело в том, что я… не беременна!
- Не беременна? – Имран не верил своим ушам. – Ты сделала аборт?!
- Нет, что ты! Я… я вообще не была беременна!
- Вообще… не была… беременна… - медленно, как во сне, повторил вслед за нею Имран. – Ты шутишь?!
- Нет, это правда! Вот сейчас сказала тебе правду, и… сразу же стало легче… будто гора с плеч упала! – одновременно плача и смеясь, сказала девушка.
- Но… для чего всё это? Зачем понадобилось выдумывать такое?
- Это всё мама! Она меня заставила так сказать! Она хотела, чтобы мы с тобой поженились… чтобы у меня был свой большой дом… и наряды… и дети… Говорит, что у неё никогда не было дома, вот она и хотела, чтобы у её дочки он был!
- Ничего себе! – произнёс ошалевший Имран. – И ради этого она… заставила тебя врать!
- Ну да… А когда твоя сестра сказала, что отведёт меня к врачу, она испугалась, что всё раскроется и… ну, в общем… я сама решила рассказать тебе обо всём. Теперь ты меня возненавидишь, да? А я всегда тебя любила!
- Ага, любила! – криво усмехнулся Имран. – Интересная у тебя любовь! Не любовь, а сплошное враньё!
- Прости меня… я знаю, что я не должна была так поступать с тобою! – Девушка уже рыдала. – Я не думала, что это может быть настолько серьёзно… что тебе будет так сложно оставить семью… а после разговора с твоей сестрой я поняла, что это было бы нечестно с нашей стороны…
- Нечестно что? Разрушать мою семью или обманывать насчёт ребёнка?
- Ой, не знаю… я сама уже во всём запуталась!
- Ладно! Считай, что всё уже распуталось, – сухо произнёс Имран. – Давай, пока! Передавай привет своей маме!
Он повернулся и зашагал в сторону бывшего губернаторского дома, где располагалось училище.
- Постой, Имран! Мы ведь ещё не договорили! – закричала вслед ему девушка.
- Да нет, всё уже сказано, и добавлять нечего, разве что посоветовать забыть обо мне и найти себе другого дурака! Всё, давай!
Она ещё что-то говорила, но Имран её уже не слышал.
29.
Как и обычно, середина мая баловала буйнакцев чудесными солнечными денёчками, и на улицах зашумели листвой тополя, и почки вовсю уже взрывались бело-розовыми лепестками на фруктовых деревьях в многочисленных садах горожан. В Дагестане господствовала весна, и люди, привычные к теплу и солнечным лучам, к миру и покою, даже не задумывались о том, как же это всё-таки чудесно, и жили себе просто, работая и довольствуясь тем немногим, чем родина вознаграждала их труд, и даже не помышляя о чём-то большем.
В один из таких дней Айша, приготовив по обыкновению в летней кухне обед, принялась поливать двор водою из резинового шланга, расчищая его от тополиного пуха и пыли.
- Тётя Айша, ваша веранда прямо-таки сияет чистыми окнами, можно даже как в зеркало смотреться!
Живущая по соседству Бурлият, широко улыбаясь Айше, протягивала ей тарелку с аппетитно возвышавшимися горкой горячими дагестанскими лепёшками.
- Сегодня мамина годовщина, поешьте, пожалуйста, чтобы её душе там было хорошо!
- Спасибо, милая, дай Аллах здоровья тебе и твоей семье, а маме твоей, Калимат, да дарует Всевышний мир и покой, ведь она была таким замечательным человеком!
- Да, тётя Айша, и она вас тоже очень уважала! А как ваше самочувствие?
- Слава Аллаху, я на ногах, и это главное! Больше всего на свете боюсь слечь и стать обузой для своих детей, астафируллах, астафируллах!
- Ну, уж обузой-то вы никогда не будете! Наоборот, до последнего своего вздоха будете что-то делать, о ком-то заботиться… по-другому вы не можете! Да, чуть не забыла, вы слышали, что Гусейновых дочку засватали?
- Это которую, среднюю или младшую?
- Среднюю, Эльмиру. Семья вроде неплохая, отец на заводе работает, мать фельдшером в санэпидстанции…
- А сам парень чем занимается?
- Окончил техникум, сейчас в армию собирается, а когда вернётся через два года, тогда и свадьбу сыграют!
- Ну, дай-то Бог счастья им обоим! Гусейновы очень хорошие люди!
- Для вас, тётя Айша, по-моему, все люди хорошие, я и не помню, чтобы вы о ком-то плохо говорили!
- А плохих людей и нет… почти! Просто люди бывают для одних плохие, а для других хорошие…
- Это правда! Пойду-ка я, - заторопилась соседка, - ещё нужно в магазин сходить. Вам взять чего-нибудь?
- Спасибо, милая, вчера уже купили всё необходимое!
Появившийся в этот момент откуда-то неясный, но достаточно громкий и грозный гул насторожил обеих женщин, и они, стоя посреди двора, прислушивались к нему в недоумении, а гул всё нарастал, и вот уже стена дома перед ними, и летняя кухня, и всё вокруг зашаталось и заходило ходуном, и земля задрожала под их ногами, и потрясённые женщины застыли в оцепенении, пока не осознали, наконец, что это самое настоящее землетрясение.
- О, Аллах! – разом вскричали обе.
Секунды показались им вечностью, но всё стихло так же внезапно, как и началось, а они всё продолжали стоять, будто приросшие к земле, оказавшейся вдруг такой зыбкой, и неустойчивой, и совсем не надёжной.
С улицы доносились испуганные крики людей, и женщины, придя, наконец, в себя, кинулись к калитке. Снаружи улица уже заполнялась возбуждёнными и напуганными людьми, выскакивавшими из своих домов и инстинктивно тянувшимися друг к другу. А обрушившаяся на них стихия, разом изменив погоду, вслед за мощным толчком согнала с неба солнце и заволокла его свинцово-серыми тучами.
Весь городок пришёл в движение, и люди, побросав рабочие места, спешили домой, чтобы удостовериться в сохранности своих близких и своих жилищ.
Все боялись повторения, и второй толчок, не заставив себя очень долго ждать, последовал вечером, когда всё ещё возбуждённые случившимся люди, собравшись у очагов, продолжали обсуждать первый, наперебой рассказывая друг другу, как и где он их застал.
Второе землетрясение было не менее сильным, и когда стихия, наконец, угомонилась, природа тотчас же разразилась сильным ветром и дождём. В холодной темени ночи люди стояли, скучившись под открытым небом и не решаясь войти в свои дома, которые на их глазах из тёплых и уютных жилищ превратились в покрытые трещинами ненадёжные и хрупкие строения, грозившие подмять под собой своих хозяев.
Так, не осмеливаясь в них вернуться, люди принялись сооружать для себя временные пристанища в виде палаток и бараков, располагая их прямо на улицах, у ворот своих домов или во дворах и селясь в них семьями, тогда как все без исключения городские постройки испытывали крайнюю нужду в восстановлении.
* * *
В городке поселился страх. Появились разговоры о том, что виной всему якобы Чиркейская ГЭС. Оставили бы всё как есть, не трогали бы землю, и скалы, и могилы предков, и не случилось бы никакого землетрясения. Предположения передавались из уст в уста, обрастая всё новым количеством человеческих жертв, и разрушений, и трещин на земной коре, но и без этих преувеличений картина была грустной. Если после первого толчка люди, не сразу поняв, в чём дело, ещё хорохорились друг перед другом, поднимая на смех тех из них, кто сильно испугался, то второй толчок заставил уже всех ощутить полную свою беспомощность перед силами природы, и, не на шутку встревоженные этой своей беспомощностью, они вдруг отчётливо осознали себя крохотными и ничтожными пигмеями перед лицом чего-то очень грозного и всесильного.
Для Айши, как, впрочем, и для многих других ей подобных, было предельно ясно, что это не «что-то», а «кто-то», и что этот «кто-то» есть Всемогущий Творец, очевидно, на них за что-то сильно прогневавшийся, раз послал им столь грозное предупреждение.
Её слова, однако, не находили отклика ни у детей, ни у внуков. На дворе стоял двадцатый век, и царила власть Советов, проповедовавшая всеобщий атеизм, и коммунисты вместе с их молодыми последователями в лице комсомольцев и пионеров идею Бога отвергали категорически.
Что за народ, думала Айша, который отрицает очевидное. Ведь если не Бог, то кто же тогда создал всё сущее на этой земле, и не просто создал, а вдохнул во всё неимоверную красоту… вот взять хотя бы горы! Покойный Ансар тоже не верил в Бога, саркастически подтрунивая над религиозным рвением жены. И едва она попыталась с ним поспорить, приводя в пример природу вокруг, как он грубо оборвал её словами: «При чём тут природа, если на земле сплошная несправедливость! Почему-то твой Аллах спокойно её допускает!»
И всё же женщина, как за соломинку, держалась за религию, находя в ней успокоение для своей души, в особенности тогда, когда арестовали её мужа Ансара.
И было вполне естественно, что случившуюся теперь беду она восприняла не иначе как предупреждение от Всевышнего.
- Какой Аллах, мама? – сказал ей Имран. – Это стихия, природное явление, не более того! Ты просто не понимаешь!
- Да уж куда мне! Это вы у меня все умные да грамотные, и всё на свете понимаете! – с обидой ответила Айша.
И видя, что дальнейший разговор бесполезен, она ушла в свою комнату, чтобы помолиться там Всевышнему и попросить у Него прощения за неразумных своих детей.
* * *
Вместо прежнего уютного городка, каким всегда был Буйнакск, постороннему взору являлось нынче зрелище весьма жалкое. Разбитые, все в трещинах, дома с зияющими, как после бомбёжки, оконными глазницами, пустынные и безлюдные улицы, каких Буйнакск не видел даже в военные годы, и начисто стёртое выражение беспечности на лицах его обитателей.
В городе сразу появилось множество рабочих и строителей, прибывших в Буйнакск со всех концов страны, чтобы помочь ему восстановиться. Постепенно внешний облик города стал меняться, и на фоне старых, главным образом, одноэтажных строений стали подниматься многоквартирные пятиэтажки, и выросший в рекордные сроки жилой массив, получивший название «Микрорайон Дружба», не только вместил в себя громадное число нуждавшихся в жилье людей, а и обратился в некий символ, утверждавший название микрорайона.
Землетрясение повлекло за собой бурную миграцию, и многие из коренных буйнакцев, опасаясь его повторения, принялись спешно перебираться в Махачкалу, тогда как немалое число приехавших сюда строителей неожиданно для себя приняли решение остаться здесь навсегда, привлечённые мягким тёплым климатом и искренней непосредственностью местных жителей.
30.
Солнечные дни исчезли, будто их и не было вовсе, и обычное майское тепло сменилось непрерывными дождями и холодным ветром. В один из таких дней приехал Далгат. Отворив калитку, он вошёл во двор и остановился, поражённый открывшейся ему картиной. Двор был полон раскинутых здесь и там брезентовых палаток и напоминал находящийся на осадном положении объект.
В этот самый момент из одной палатки выскочили двое мальчишек, явно намеревавшиеся куда-то умчаться. Увидев Далгата, мальчишки остановились и вытаращили на него свои одинаково большие голубые глаза.
- Привет! – сказал им Далгат. – Вы кто?
- Мы Шамиль и Арсен. А ты?
- А я ваш дядя Далгат!
Мальчишки одновременно издали радостный вопль:
- Дадэй! Быстро иди сюда! Дядя Далгат приехал!
Услышав крики, Айша поспешно вышла из летней кухни и, всплеснув руками, закричала с порога:
- Да это же мой Далгатик! О, Аллах, какое счастье!
Плача от радости, она кинулась обнимать и целовать сына своей любимой Шахри, о которой ни на один день не забывала.
- Расскажи же мне, как тебе там живётся? Ты насовсем вернулся?
- Нет, тётя Айша, я отпросился на неделю. Услышал про землетрясение и тут же выехал, хотел убедиться, что у вас всё в порядке, - отвечал Далгат, одинаково взволнованный как нахлынувшими на него воспоминаниями, так и открывшейся его взору картиной дома, с которым была связана почти вся его жизнь.
- Спасибо тебе, мой родной, что ты приехал и доставил мне такую большую радость! Я так соскучилась по тебе!
- И я тоже, тётя Айша! – искренне произнёс Далгат, обнимая женщину.
- Вот наши-то обрадуются! Сколько же мы не виделись с тобою, а?
- Долго, тётя Айша!
- Дай-ка на тебя посмотреть! Да-а, изменился… возмужал… и вообще! Тьфу-тьфу, машаллах! Боже мой, какой сегодня счастливый день!
Видя её такую радость, Далгат устыдился того, что все эти годы ограничивался лишь письмами, хотя мог бы и приезжать чаще, хотя бы на каникулы. Отговариваясь тем, что в период каникул он работает, а вернее, подрабатывает, устраиваясь в туристические агентства или музеи, он подсознательно искал предлоги, чтобы не ехать в Буйнакск и лишний раз не встречаться там с Фаридой.
Теперь в Ленинграде была Сайда с её серыми глазами и пепельно-русой косой, совершенно отличная от Фариды, которую Далгат почти не знал, и которая являлась для него скорее символом любви, идеалом, объектом юношеских грёз, вначале желанным и недостижимым, а затем принадлежавшим его брату.
С Сайдой было очень интересно. Она не была символом, а была очень живой, и любознательной, и смешливой, и с ней можно было говорить обо всём на свете. Каким-то образом ей удалось растормошить его душу и привнести в его жизнь определённую порцию прежде ему не свойственной беспечности. При этом девушка была достаточно серьёзной и размышляющей особой, и данное обстоятельство настолько роднило их души, что Далгат и не сомневался, что они с Сайдой мыслят практически в едином ключе. У обоих было ощущение, что они знают друг о друге всё. Сайда знала о его родителях и обо всех его близких людях, за исключением разве Фариды, о чувстве к которой он предпочёл умолчать. Да и о чём было рассказывать? О несбывшейся мечте рассказывать так же неинтересно, как и о сбывшейся.
* * *
Вечером вся семья Ахмедовых, а также их соседи и родственники собрались во дворе дома, и разговоры всё не иссякали, и рассказы пересыпались воспоминаниями, а смех сменялся слезами Айши и Малики, примчавшейся из Махачкалы сразу же после работы. Имран, ни на шаг не отходивший от своего названого брата, в бурном порыве радости периодически стискивал его в объятьях и похлопывал по плечу.
К большому удивлению Далгата, встреча с Фаридой, хотя и была достаточно сердечной, не всколыхнула в нём никаких чувств. Молодая женщина по-прежнему была хороша, но вся окружавшая её обстановка свидетельствовала о том, что она уже не та юная девушка, которая когда-то настойчиво искала книжку Ремарка, а мать семейства, обременённая хлопотами о своём муже и детишках.
Фарида подавала на стол, и хотя делала это с радушной улыбкой, Далгат с его проницательностью разглядел в глубине её глаз невесёлую горечь, которую Фариде удавалось скрыть от окружающих.
Неделя пролетела в тесном и радостном общении с Имраном и остальными. Посещение кладбища, где навеки упокоились Шахри и Ансар, его сильно взволновало, и он долго сидел на могиле матери, рассказывая ей о своей жизни и прося прощения за то, что выбрался сюда всего лишь на две её первые годовщины. Шахри ласково смотрела на него с фотокарточки и словно говорила: «Это неважно, сынок! Я ведь знаю, что ты обо мне всегда помнишь!»
- Это правда, мама! Я никогда не забываю о тебе и… очень скучаю! – прошептал юноша, едва сдерживая слёзы.
Он испытывал огромную благодарность к Имрану за то, что могила Шахри была такою же ухоженной и аккуратной, что и могила Ансара.
Тишина кладбища навеяла на него покой и умиротворение, и он, откинувшись на скамье и закрыв глаза, отдался весь этому ощущению, не думая ни о чём, а окунувшись в разом нахлынувшие на него детские воспоминания.
После кладбища душа его успокоилась, и он уже не испытывал тех угрызений совести, которые так его мучили по дороге сюда.
Когда настало время уезжать, Далгат вдруг поймал себя на мысли, что ему не терпится увидеть поскорей Ленинград и Сайду. В квартиру, которую государство предоставило семье реабилитированного Манапа и в которой так недолго прожила его мать, Далгат зашёл только один раз. Было слишком тяжело в ней находиться, и юноша, уже окончательно не связывая своё будущее с Буйнакском, принял решение вернуть квартиру государству.
31.
На смену серым унылым дням пришло, наконец, долгожданное тепло, и выглянувшее из-за туч солнце окрасило город в золотистые тона, щедро разбавленные молодой и нежной зеленью городских скверов и бульваров.
Жизнь, несмотря ни на что, продолжалась, и люди, повеселев от солнца, вновь обрели неистребимую веру в хорошее.
Ранним утром, когда все в доме ещё спали, Айша тихонько вставала и, накинув на голову лёгкий платок, отправлялась за молоком, чтобы к моменту пробуждения семьи успеть приготовить на завтрак любимый всеми калмыцкий чай. Многие годы до этого молоко им приносила Патимат, жившая неподалёку от них и державшая дома корову, которая давала пропитание многодетной семье Расула, сторожа одной из буйнакских школ. Теперь корова околела, а дети Расула и Патимат выросли и уехали в Махачкалу, и Айша вполне обходилась молочной лавкой, которая располагалась неподалёку от дома, через две улицы. Шагая неторопливо с бидоном в руке, женщина наслаждалась свежестью прелестного утра, и прозрачностью воздуха, и щедрым дагестанским солнцем, освещавшим своими первыми лучами столь дорогой её сердцу город.
Здесь и там взгляд Айши натыкался на приметы недавнего стихийного бедствия, но солнцу вполне удалось скрасить общую картину, и она не выглядела сейчас такой удручающей, как прежде.
Да, жизнь продолжается, думала Айша, и невзгоды, чередуясь с моментами радости, дают людям понять, что счастье есть там, где нет несчастья, и людям надо просто ценить эти моменты, и радоваться им, и беречь их. Всё в жизни поправимо, кроме смерти, и отчего же люди так не умеют ценить тех маленьких радостей, которые и составляют эту жизнь? Вот сейчас именно такой момент счастья, когда утренний город мирно спит, а солнце тем временем открывает собою новый день, и он, похоже, будет мирным и спокойным, и она, Айша, мать семейства, с огромным удовольствием приготовит сейчас вкусный завтрак для своих детей, и с помощью Аллаха проживёт этот день, который будет наполнен обычной рутиной, но который уйдёт и больше никогда не повторится, пусть даже внешне он так похож на все другие дни.
Точно такие же рутинные будни бывали при Ансаре и при Шахри, однако теперь они казались ей до пронзительности счастливыми и наполненными теми милыми и незначительными пустяками, которые, оказывается, и составляют человеческое счастье. Счастье бытия. И для чего это люди всё спорят между собою, размышляла Айша, зажигая плиту и привычно ставя на неё кастрюлю с молоком. Почему просто не жить в мире друг с другом и в ладу с собой?
Люди читают всякие учёные книжки, и спорят, и доказывают что-то друг другу, и это, должно быть, очень интересно, но конец-то в жизни всегда один, и её, этой жизни, всегда не хватает. Ансар тоже любил читать всякие книги, и журналы, и газеты, да и Шахри могла провести с книжкой целых полдня, а вот она, Айша, так и не научилась читать по-русски, и лишь трудилась по дому с утра и до вечера, успев в своей жизни прочесть всего лишь несколько религиозных книг, да журнал «Танг Чолпан», когда-то издаваемый типографией Магомед-Мирзы Мавраева.
Спасибо Фариде, которая в подробностях и с удовольствием пересказывает ей всякие интересные романы! Айша, слушая невестку с не меньшим удовольствием, живо представляла себе все события и всех персонажей. К примеру, запомнился ей роман «Война и мир», где она искренне жалела всех, и князя Андрея, и его старого отца, и опрометчиво поступившую Наташу, едва не сбежавшую с этим молодым Анатолием, и добродушного толстяка… забыла его имя… ну, тот, что был незаконнорожденным графским сыном … Сцена, в которой описывался первый бал этой Наташи, живо напомнила ей отцовские рассказы о виденных им в Петербурге балах и туалетах русских аристократов, и всё написанное в книге казалось ей реальным, и бывшим в действительности, и пребывавшим в её понимании за той чертой, что разделила когда-то их жизнь на времена «царские» и «советские».
А семейство Ростовых чем-то было ей близко, но чем именно, она и сама затруднилась бы сказать. Главное, что они были дружными, и добродушными, и обстановка в семье была нормальной, и у них тоже были всякие беспокойства, связанные с детьми и родственниками, со сватовствами да женитьбами, и дочка их Наташа была близка со своей мамой, совсем как они с Маликой!
Айша думала о том, что русские вообще хорошие люди, и добрые, и простые, хотя, конечно, и среди них попадаются всякие, особенно во власти… и… в органах безопасности… В своей жизни она встречала не так много русских, но те, кого знала из соседей, врачей и учителей, были почти все людьми простыми и добросердечными.
Вон Анютка. И ребёнка потеряла, и родителей, и мужа, а ведь не ожесточилась, не возненавидела жизнь и людей… Живёт, как может, работает, да ещё и людям помогает. А всё потому, что она человек благодарный, а ведь это великое свойство.
Айша, сама не особенно о том задумываясь, в точности придерживалась исламского постулата, гласящего, что правая рука не должна знать, что делает левая, и представляла ту редкую породу людей, которые сеют вокруг себя добро и тут же об этом забывают, не забывая, однако, добра, сделанного в отношении их самих.
Так вот книжки… Как всё-таки много на свете умных и учёных людей, подумала Айша, расставляя на столе приборы. Они умеют хорошо описывать и человеческую жизнь, и человеческие чувства, и не поймёшь, вроде бы всё придумано, а в то же время как будто по-настоящему. Взять ту историю из книжки про большой английский тухум, которую ей опять же поведала невестка Фарида. Вот ведь как бывает… Жена… кажется, её звали Ирина … изменила своему мужу и ушла от него к архитектору, а он, бедняга, в тот же день попал в аварию и умер, и она так и не захотела вернуться к мужу, который её очень сильно любил всю свою жизнь, а вышла за его двоюродного брата, и когда их единственный сын вырос и влюбился в дочку того самого первого мужа Ирины, то она не позволила этим детям пожениться. И тогда эта девушка от горя не заметила, как устроила в доме пожар, и отец, спасая её, погиб сам.
История эта Айшу потрясла, но она не желала искать оправданий для этой Ирины, которая при живом муже всё бегала к архитектору… Как можно так? Да ещё и родня его обвинила в том, что он будто бы смотрел на неё, как на свою собственность. Ну, а как он должен был смотреть? Жена и в самом деле принадлежит мужу, а муж принадлежит жене, по-другому и быть не может. Он её кормит, одевает, оберегает и защищает, он отвечает за неё перед Богом и людьми, а она рожает ему детей, продолжает его род, готовит ему пищу и ухаживает за ним. А вместе они отвечают за своих детей. Так оно и должно быть у всех людей, на том и держатся семьи, неважно, где они живут, в Дагестане, или в Англии, или в Америке.
Если она его не любила, так не надо было и выходить за него, а раз вышла, то пусть бы и полюбила! Так размышляла Айша, не имевшая представления о том, что английский писатель Голсуорси описал в книге собственную свою историю, не случись которой, не было бы и книги.
Продолжение следует...