«Вокруг египетский песок,
И реки пересохли, кратеры океанов.
Только египетский песок останется в итоге
На поверхности шара…»
КОПЕНGAGЕН, «Египетский песок»
Пасхальный кролик, кажется, привел нас в нескончаемую черную нору, в которую мы продолжаем падать без каких-то просматриваемых перспектив успешно приземлиться. Как будто сейчас, спустя две тысячи с лишним лет, мы не только ни на шаг не приблизились к предсказанному нам блаженству, а еще больше от него отдалились.
Как говаривала Масяня хмурому питерскому таксисту, «ты меня еще дальше завез, чем я была». Ну нет у нас для вас… и далее по тексту, и только печальный Рэйф Файнс бродит по темным коридорам, вспоминая, как он веселился на съемках «Онегина» не в силах ни сам принять решение, ни положиться в этом на кого-то другого. Какие времена, такие и конклавы, лепите уже из того, что есть.
Найдя себя в учебнике истории, важно не перепутать параграф, а если это не учебник, а «Игра престолов» - помнить, что главные герои не погибают. Если уж погиб в середине третьего сезона из восьми, то ты точно не главный – были и до тебя, будут и после тебя. Можно воображать себя сидящим на камне в одиночестве, как в картине Крамского. Но что, если вокруг тебя толпа, и ты 40 лет не знаешь, чем ее накормить и утешить? Песок, как известно, плохая замена овсу, и он всегда выглядит одинаково. Поэтому в пустыне так легко заблудиться, навсегда там остаться и больше никогда не увидеть свою розу.
Говорят, этот песок на солнце раскаляется так, что в нем можно запекать яйца – просто положил, а спустя пару минут достал уже вкрутую. Из наших бесконечных снегов эта мысль кажется невероятной – таковы уж мы тут, внутри учебников, у нас всегда большие проблемы с воображением. Этот шаловливый, но с добрым сердцем мальчик может пририсовать кому-то из нас усы, но перепридумать жизнь и судьбу – никогда. Даже свою собственную не сможет, как не смог когда-то и тот, на кого мы так привыкли полагаться.
С той стороны экрана кто-то что-то скажет про принятие, и мы грустно усмехнемся – уж нам ли об этом принятии не знать. Мы с ним уже смирились, обвыклись, обжились в нем, напились вдоволь рафа-тульский-пряник. Были бы психологи в то время в Иерусалиме, каким получился бы этот последний сеанс? Да и стал ли бы он последним вообще? А что, если бы он набрал, а терапевт вдруг в отпуске, стоит в шортах в египетском лобби и ждет на своем среднем английском, когда они там уже пофиксят овербукинг. А потом идет на пляж, от нечего делать зарывает в песок утащенное с комплимент-завтрака яйцо и видит, что оно становится красным – и на телефоне десять пропущенных. Два – от него, семь – от Магдалины и один - unknown number. Unknown countless numbers.
Потому что их – нас – бесчисленное множество, и мы продолжаем надеяться, несмотря ни на что. Надеяться на то, что море раздвинется перед нами и сомкнется над головами наших врагов. На то, что пустыня зацветет, зазеленеет и заплещется восхитительно прохладными оазисами. На то, что там, наверху, кто-то все-таки есть, и он, так же как и мы в него, в нас верит и никогда не оставит. Что все эти жестокие уроки любви обернутся чудесным и утешающим таинством, когда мы придем туда к нему и найдем его последнее пристанище пустым.
Что однажды мы проснемся солнечным апрельским воскресеньем, и все закончится, и мир будет новым – чистым, светлым и свежим, начинающим очередную историю с ослепительно белых нетронутых страниц.