Алексей проснулся от тяжёлого кашля. Каждый вдох отдавался тупой болью в груди, будто лёгкие забиты раскалёнными гвоздями. Он долго лежал, глядя на дощатый потолок, где от времени пожелтели узкие полоски вагонки. За окном светало, деревенская улица оживала весенним утром, в доме было ещё темно и прохладно. Алексей осторожно приподнялся, уперевшись в старый, отполированный многими годами деревянный бок кровати, и потянулся к стеклянной кружке с водой, стоявшей на грубой сколоченной тумбочке. Сделал маленький глоток — вода была холодной и обожгла горло.
Дом деда стоял почти на краю деревни Лосиный ключ, что потерялась среди глухих сибирских лесов. Железнодорожная ветка, проложенная сюда ещё в тридцатые годы, была единственной ниткой, соединяющей местных жителей с внешним миром. Раз в месяц по ней приходил старенький, пыхтящий тепловоз с почтой, пенсиями и продуктами, а в распутицу даже единственная просёлочная дорога превращалась в непроходимое месиво грязи, лишая жителей последнего шанса выбраться наружу. Сейчас как раз и была эта самая весенняя распутица — глубокая, вязкая, отрезающая деревню от большой земли на добрые несколько недель.
Из кухни доносился приглушённый разговор деда с соседкой, Анной Павловной. Алексей вслушался, пытаясь уловить хоть что-нибудь.
— Ты, Иван Степаныч, всё-таки к фельдшеру сходи, — глухо говорила женщина. — Лёшка-то вон еле дышит. Молодой, а слёг будто старик.
— Да сходил я уже. Бесполезно это, — дед тяжело вздохнул. — Петровна сказала, доктора ждать надо, а поезд только через неделю. Раньше никак, понимаешь?
— Эх, если бы трактор Василия на ходу был, — сокрушалась Анна Павловна. — Может, и до райцентра добрались бы как-нибудь.
— Да куда там трактору по такой жиже? — Дед невесело усмехнулся. — Помнишь, в прошлом году еле вытащили, двое суток возились всем селом.
— А может, просто простуда? Переболеет, — с надеждой сказала соседка.
— Как бы воспаление не подхватил, — дед снова тяжело вздохнул. — Зря я его, дурня, позвал в тайгу-то по весне. Хоть и не успели сходить, а воздух сырой, ночи ещё холодные. Городские быстро ломаются. Не приученные они…
Алексей снова закашлялся, до боли в груди. Разговор затих, дверь в спальню медленно открылась, и дед вошёл, тяжело переступая порог. Был он широкоплечим, сухим, жилистым человеком с седой бородой и внимательными серыми глазами. На его лице сейчас явно читалась тревога, хоть и старался он её скрыть.
— Очнулся, Лёша? Ну, слава богу, — дед мягко улыбнулся, присев рядом на стул. — Как самочувствие-то?
— Нормально, — Алексей постарался улыбнуться, но получилось плохо. — Не волнуйся, дед, переболею.
— Переболеешь, куда денешься, — дед положил руку на горячий лоб внука. — Ничего, дня через два на ноги встанешь, может, успеем ещё на зайца сходить, пока сезон не кончился. Ты, главное, крепись да пей отвар, что Петровна дала. Она говорит, помогает.
— А кто это был у тебя? Голоса слышал, — Алексей с трудом потянулся к воде.
— Анна Павловна заглядывала. Принесла тебе молока парного, выпей, станет легче. Да волнуется она за тебя, привыкла со всеми тут носиться, — дед встал, неуклюже переставляя сапоги у кровати. — Ну, ты лежи, я сейчас ещё печку подтоплю, тепло пойдёт.
Дед вышел, а Алексей остался лежать, глядя на фотографии, развешанные на стенах. Черно-белые, пожелтевшие от времени лица смотрели с них строго и внимательно, словно упрекая его за слабость. На одной из них молодой дед в ватнике и валенках держал в руках ружьё, а рядом лежала добытая им туша крупного лося.
Алексей закрыл глаза, прислушиваясь к тихим деревенским звукам — поскрипыванию половицы под ногами деда, приглушённому звяканью кочерги, гудению печи, которая снова постепенно начинала наполнять дом теплом и уютом. Всё вокруг казалось простым и вечным — вот только ему, выросшему среди бетонных коробок и городской суеты, было трудно привыкнуть к такому покою.
Где-то далеко, у самой окраины деревни, лениво залаяла собака, тут же вторила ей другая, и этот звук, казалось, уходил в бесконечность, теряясь среди густого леса, окружающего деревню со всех сторон. Алексей невольно подумал, что так и выглядит полная, беспросветная изоляция от мира — среди таёжной глуши, куда раз в месяц приходит поезд, и где врач может появиться лишь через неделю. И от этой мысли стало как то не по себе.
************
Через пару дней Лёхе действительно стало легче. Он уже мог спокойно вставать, и кашель, хоть и мучил ещё время от времени, но не сковывал больше грудь ледяными тисками. Рано утром, выбравшись из душной комнаты, он ступил босыми ногами на холодные доски крыльца и, поёживаясь от утренней прохлады, закурил свой привычный городской «Винстон». Табачный дым горчил, першил в горле, но вместе с тем почему-то успокаивал.
Дом деда Ивана Степаныча был странным сооружением, словно слепленным из разных эпох. Старая половина, где жил сам дед, была крепко срублена из толстых сосновых брёвен, внутри давно обшита пожелтевшей от времени вагонкой, а снаружи для красоты — и тепла — обложена красным, теперь уже выцветшим кирпичом. Новую половину Иван Степаныч пристраивал лет пять назад, когда ещё силы позволяли: её стены были сложены из тяжёлых серых блоков газобетона, в них тускло блестели новые пластиковые окна, не совсем вписывавшиеся в привычный деревенский колорит.
Стоя на крыльце, Лёха оглядывал улицу, лениво пуская сизый дым в прозрачный воздух. Уже ярко светило апрельское солнце, согревая землю, из-за чего кое-где уже проступала зелёная трава, хотя всюду ещё оставались глубокие грязевые колеи и огромные, неподсыхающие лужи. В воздухе чувствовался запах весенней оттепели — сырой, лесной и свежий.
Неожиданно внимание Алексея привлекла спешащая по улице женщина — соседка Анна Павловна. Она спешила, тяжело ступая в резиновых сапогах, придерживая рукой платок на голове и тревожно оглядываясь по сторонам. За ней подтягивались другие жители деревни, медленно собираясь к дому напротив. Что-то там явно произошло.
Алексей затушил сигарету о перила и вернулся в дом, наскоро натянул старый дедов ватник, сунул ноги в резиновые сапоги и направился туда, где уже толпился народ. Люди стояли молча, напряжённо переговаривались, не сводя глаз с лежавшего на земле человека.
Когда Лёха подошёл ближе, ему открылось жуткое зрелище: на старых простынях и куске брезента лежал взрослый мужчина лет сорока пяти. Алексей узнал его — рыбак Витька Круглов, с которым дед часто обменивался пойманной рыбой на патроны и самокрутки. Сейчас Витька выглядел пугающе: бледное, словно восковое лицо с запавшими глазами, губы в корке запёкшейся крови, подбородок тоже в бурых пятнах. Витька тихо стонал, что-то непонятное бормотал, то и дело всхлипывая.
Над ним склонилась фельдшер Зоя Петровна, женщина лет пятидесяти с суровым лицом и короткой седой стрижкой. Она была в обычной, потёртой коричневой куртке и шерстяном платке. На её лице, всегда спокойном и строгом, читалась явная растерянность. В руках она держала маленькое зеркальце на тонкой металлической ручке, каким обычно проверяют горло и уши.
— Ты куда ж ходил-то, Витя? — тихо и растерянно спросила она, заглядывая ему в ухо. — Что с тобой случилось?
— На озеро он вчера ушёл, — встревоженно говорила Анна Павловна, нервно теребя край платка. — Утром нашли возле дороги, у поворота на мельницу.
— Да не было его там ночью-то! — неожиданно вставил сухощавый дед Григорий, худой и высокий старик в засаленной кепке. — Вечером мы с Петровичем мимо проходили, никого не видели.
— Странно всё это, — пробормотала фельдшер, качая головой и продолжая осмотр. — Лицо разбил, словно упал с чего-то, а может, и хуже…
Вдруг Зоя Петровна резко отпрянула, вздрогнув всем телом, и зеркальце выпало из её рук, глухо стукнув по брезенту.
— Господи! Это что за мерзость? — прошептала она сдавленным голосом.
Лёха подался ближе, чувствуя, как внутри сжимается тревожный холодок. Из уха рыбака медленно, словно нехотя, выползал странный предмет. Что-то живое, похожее на толстого, грязно-коричневого дождевого червя с шершавой, словно покрытой мелкими наростами кожей. Люди испуганно отпрянули, кто-то вскрикнул, и тут же пошли испуганные шёпоты.
— Зоя Петровна, что это такое, а? — пробормотала побледневшая Анна Павловна. — Может, паразит какой?
— Да какой паразит? — глухо отозвался дед Григорий. — Откуда он у Витьки в ухе взялся?
— Да с чего ему вообще туда попасть? — нервно вставил молодой тракторист Мишка, который уже минут пять стоял рядом, пытаясь курить дрожащими руками.
— Озеро это, — вдруг тихо произнёс дед Иван, стоявший рядом с Алексеем. Его серые глаза сузились и потемнели. — Давно оттуда рыбу никто не берёт. Сказывают, гниёт там что-то. С прошлого года такая дрянь творится.
— Какая дрянь, Иван Степаныч? — тихо, едва слышно спросила Анна Павловна.
— А кто его знает, — пожал плечами дед, — только оттуда после зимы вся рыба всплыла, дохлая, вся до одной. С пузами круглыми.
Все снова притихли, поглядывая на лежащего Витьку, который продолжал бормотать невнятные слова, задыхаясь и вздрагивая.
— В дом его надо, — наконец сказала Зоя Петровна, стараясь взять себя в руки. — Тут лежать нечего.
Мужики начали суетиться, поднимая брезент и простыни, чтобы перенести рыбака в дом, но Алексей почему-то не мог оторвать взгляд от медленно шевелящегося на брезенте странного существа, изогнувшегося на влажной ткани в неприятную дугу и снова замершего, словно прислушиваясь к происходящему вокруг. И от этого зрелища Лёхе вдруг снова стало плохо и душно — гораздо хуже, чем от той злосчастной простуды, которая мучила его последние дни.
***********
Когда рыбака занесли в дом и осторожно уложили на старую, скрипнувшую под его весом кровать, комната наполнилась напряжённой, тяжёлой тишиной. Люди стояли неловко, будто чего-то ожидая, но сами не знали чего именно. На стенах висели ковры с выцветшими узорами, пахло сыростью и какой-то тревожной безысходностью. Единственный звук — хриплое, надсадное дыхание лежащего на кровати Витьки.
Фельдшер Зоя Петровна резко огляделась вокруг себя, словно что-то вспомнив, и её лицо снова побледнело.
— А червь-то этот, паразит этот, где он? — хрипло спросила она, переводя взгляд на стоявших рядом мужиков. — Кто видел, куда он делся?
Все замолчали. Алексей почувствовал, как по спине пробежала липкая волна холода. Мужики начали медленно оглядываться, проверяя одежду, пол и стены.
— Да вроде не брали, — тихо ответил Иван Степаныч, нахмурившись. — Никто же его не трогал?
— Так, погодите! — вдруг громко, почти срываясь на крик, произнёс тракторист Мишка, смотря на свою руку. Его лицо исказила гримаса ужаса. — Вот он, падла! Вот, здесь, под кожей, мать его…
Все в ужасе замерли, глядя, как под кожей его руки медленно, тяжело перекатывалась выпуклая, дрожащая шишка. Паразит двигался вверх, словно искал укрытие.
Зоя Петровна, отбросив все сомнения, схватила со стола длинный кухонный нож с деревянной ручкой.
— Терпи, Миша! Терпи, родной, — быстро проговорила она и, не дав никому опомниться, полоснула острым лезвием по его коже.
Тракторист вскрикнул от боли и попытался дёрнуться, но мужики мгновенно прижали его к стене, удерживая крепко и надёжно. Однако червь, будто почуяв угрозу, рванулся выше к плечу, отчего кожа под ним стала дрожать и пульсировать ещё сильнее.
— Держите его крепче! — резко командовала фельдшер. — Сейчас, сейчас вытащу эту тварь…
Она ещё раз глубже резанула по вспухшей коже, и наконец, подцепив кончиком ножа, сумела вытащить наружу часть шершавого, коричнево-бурого паразита. Пальцы её дрожали от напряжения, но она не дрогнула, схватила скользкого червяка и с отвращением отбросила на пол. Мужики отпрянули, и кто-то с хрустом и злобой раздавил тварь каблуком тяжёлого сапога, оставив на половице отвратительное, слизистое пятно.
В это время Витька вдруг застонал, тело его затряслось в страшной судороге, изо рта вырвался приглушённый сиплый крик, и на губах проступила густая, грязная пена.
— Господи, держите его! — закричала Анна Павловна, отпрянув к двери.
Витька вдруг резко выгнулся, выгибаясь, как натянутая струна, а потом с ужасным звуком замер, широко распахнув запавшие глаза, уже ничего не видящие. И тогда из его рта, ушей и носа, словно дождавшись этого момента, начали выползать один за другим многочисленные, мерзко шевелящиеся паразиты.
— Что ж это творится, Господи боже… — растерянно пробормотала Зоя Петровна, отступая назад.
— Давите их! — крикнул вдруг Иван Степаныч, первым приходя в себя. — Раздавите, иначе всему селу конец!
Лёха, уже не понимая, что делает, бросился вперёд и стал топтать червей ботинками, чувствуя под ногами мерзкий хруст и скользкую мякоть существ. Рядом метался дед, молча и сосредоточенно, словно зверь, и, напрягая все силы, давил эту живую мерзость.
Кто-то выбежал на улицу, захлопнув за собой дверь, но они продолжали давить и топтать, пока на полу не остались лишь грязные пятна и слизистые кусочки раздавленных тварей.
Наконец, когда всё закончилось, они вышли из дома на свежий воздух и застыли на крыльце. Никто не мог вымолвить ни слова, только тяжело и судорожно дышали. Лёха чувствовал, как дрожат его руки, по телу ползёт тошнотворная волна отвращения.
— Что это за чертовщина такая… — тихо произнёс Иван Степаныч, вытирая лицо рукавом.
— Из озера, — глухо и задумчиво повторил старик Григорий, медленно закуривая папиросу. — Не зря оно сдохло. Я говорил, говорил же вам, вода гнилая, рыба дохлая… Теперь людей цепляет…
— Да ну, мужики, может зараза какая, болезнь… — неуверенно промямлил тракторист Мишка, глядя на забинтованную окровавленную руку. — Может в больницу как-то?
— Какая нахер больница, Миша? — раздражённо оборвал его дед Иван. — Дороги нет. Поезд ждать надо, ещё неделю. Никто не доберётся до нас, сам знаешь.
— И что теперь, ждать, пока все подохнем? — нервно вскрикнула Анна Павловна. — Дома-то как теперь спать, если такая дрянь по деревне ползает?!
— А не спать, — мрачно сказал дед Иван. — Следить надо, ходить друг за другом, дома проверять. Кто с озера воду носил — вообще, ни шагу из дома.
— Лёха, — он посмотрел на внука, — чтоб дома сидел. Хватит уже тебе, еле оправился. Теперь ещё не хватало этих падалей в дом подцепить.
— Да ладно, дед, я уже в норме, — упрямо отмахнулся Лёха. — Сейчас не до болезни уже…
— В норме он, — дед хмуро и задумчиво покачал головой. — Тут такое, Лёша, начнётся, что и больной не будешь, да живым не останешься. Держаться вместе надо, иначе пропадём тут все.
И они стояли так долго, не расходясь, глядя друг на друга тревожно и недоверчиво, будто в первый раз понимая, насколько они здесь, в глухой таёжной деревне, беззащитны перед чем-то неизвестным и страшным.
**********
Прошла неделя, и Лёха почти привык к тому напряжённому, странному распорядку, что установился в деревне. Мужики разделились на дружины по три человека, ежедневно навещали друг друга, проверяли дома, подвалы и огороды. Встречаясь на улице, перестали здороваться за руку — только кивали насторожённо, словно и в знакомых лицах теперь искали признаки угрозы.
После того случая умер ещё один — старый Пантелей, бывший лесник, который жил на краю деревни и пил воду прямо из озера. Но дальше заражения как-то сами собой прекратились. Никто больше не жаловался, не замечал подозрительных шишек под кожей, и в воздухе постепенно рассеивалась тревога. Люди потихоньку возвращались к привычным делам, хотя к озеру Култук никто больше не приближался даже близко. Эту тварь так и прозвали — «култукский червь», и название прижилось быстро.
Иван Степаныч, деда Лёхи, лишь однажды сходил к берегу, прихватив ружьё и ведро керосина. Там-то он и обнаружил на мелководье тушу коровы, которая явно была не местная, — со вздувшимся животом, вскрытым гнилостными газами, и следами десятков червей, выползших изнутри и уползших в тёмную воду озера. Дед предположил, что корова больная, забрела сюда откуда-то из глубокой тайги, принесла в себе заразу и сдохла прямо здесь, у воды.
Лёха всегда слушал рассказы деда, с любопытством, но без особого страха. Всё это казалось каким-то далёким и нереальным, похожим на кино или книжную фантастику. Дни тянулись долго, томительно, и от скуки он слонялся по деревне, всё чаще думая о том, что хорошо бы уже вернуться в город, обратно в Иркутск, где у него снималась квартира на Байкальской улице, и где его ждал небольшой бизнес — недавно открытый компьютерный салон, торгующий дисками и видеокассетами. Дело это было рискованное, но перспективное, ведь уже даже в таких городах, как Иркутск, компьютеры набирали популярность, и Лёха успел окончить экономический факультет университета, чтобы не попасть впросак с деньгами.
Однажды вечером, когда солнце садилось за сосновым лесом и золотило далёкие макушки деревьев, Лёха сидел на старой, покосившейся лавочке около бывшего дома сельсовета. Рядом была Алина — местная девчонка, с которой он познакомился буквально пару дней назад, коротко перекинувшись парой фраз возле колонки с водой. Её отец был охотником, как и дед, а сама она держала небольшую пасеку за домом. У Алины были чёрные густые волосы, заплетённые в толстую косу, стройная фигура и мягкое, удивительно красивое лицо с узкими глазами и чуть выдающимися скулами — настоящая монголка, невысокая и юркая, как лесная птица.
Они сидели, глядя на пустую деревенскую улицу. В окнах домов загорались тусклые огни, лениво гавкали собаки, в воздухе пахло весной, талой водой и дымком печей.
— А у вас в городе, правда, никогда звёзд не видно? — спросила Алина, закинув голову и глядя в темнеющее небо.
— Ну почему никогда, — улыбнулся Лёха, следуя её взгляду. — Видно, конечно, но не так, как здесь. Там фонари, неон, машины опять же… Всё небо в дымке, как будто в пелене. Здесь небо другое. Настоящее, что ли.
— А чего ты тогда туда стремишься? — Алина опустила глаза, чуть повернулась к нему и улыбнулась лукаво, словно задала вопрос с подвохом.
— Там жизнь, движение, возможности, — Лёха пожал плечами, зажигая сигарету. — Здесь красиво, но ведь скучно. Что тут делать, когда всё по хозяйству сделано?
— Ой, да ну тебя, Лёша, — засмеялась девушка, махнув рукой. — Какие возможности? Магазин свой, деньги? И что потом?
— А что потом? Ну как, семью заведу, детей… Куплю квартиру получше, в центре. Потом, может, и до Москвы доберусь.
— До Москвы, значит? — тихо и задумчиво повторила Алина. — А тут тебе что — плохо?
— Да нет, не плохо, — Алексей осторожно погладил её руку, тёплую и тонкую, лежавшую рядом на доске лавки. — Просто там легче добиться чего-то.
— А мне и тут хорошо, — сказала Алина, вздохнув глубоко и как будто что-то решив про себя. — Здесь мой дом, понимаешь? Я лес люблю, запах трав, пчёл люблю своих. Сложности, конечно, есть, но ведь они всегда будут. Без трудностей человек жить не умеет.
— А как же… ну, не знаю, будущее что ли? — Лёха говорил медленно, подбирая слова. — Перспективы… тут ведь вечно не просидишь?
— Почему нет? — девушка снова улыбнулась, но уже серьёзнее и чуть строже. — У нас тут поколениями живут и ничего. Ты сам подумай: приехал сюда, кашлял неделю, чуть не умер, а теперь про будущее рассуждаешь, словно сам знаешь, что с тобой завтра будет.
Лёха молчал, затянувшись глубоко и выпуская дым медленно, как бы обдумывая её слова. Алина тоже молчала. Издалека донеслось мягкое звяканье вёдер, мычание коровы, а потом опять наступила тишина, чистая, деревенская, какая бывает только в таких местах — затерянных, оторванных от мира, живущих по своим, особым законам.
— Ну а ты, правда, никогда в город не хотела бы? — спросил наконец Алексей, бросив сигарету в траву.
— Нет, — покачала головой девушка и улыбнулась снова, мягко и открыто. — Я тут выросла, и мне тут по-настоящему спокойно. Люди все свои, природа вокруг — она ведь лечит, понимаешь? А что до трудностей — так это всё временно. Всегда можно переждать. Главное, чтобы рядом были те, кого любишь.
И Лёха замолчал, чувствуя, как внутри него вдруг потеплело и стало хорошо от её слов, будто впервые за эти странные дни в деревне он понял что-то важное и простое, чего никогда раньше не замечал. Они так и сидели ещё долго, молча глядя на тёмный лес за деревней, где высоко над деревьями уже высыпали яркие звёзды — чистые и настоящие, словно кто-то специально для них вывесил их там, на огромном чёрном небе.
********************
В тот вечер Лёха возвращался домой поздно. Ночь была тёплой, почти летней, тихой, наполненной шорохами леса и тяжёлым ароматом весенних трав. Где-то далеко, в темноте, перекликались ночные птицы, и вся деревня спала глубоким сном.
Когда он свернул на узкую тропку, ведущую к дедовому дому, из-за поваленного забора впереди медленно вышли двое. В сумраке Лёха сразу узнал обоих — местные парни, Валерка и Колька. Вечно пьяноватые, шумные, бездельники лет двадцати, которых он уже приметил за неделю деревенской жизни. Теперь они стояли перед ним, пошатываясь, и явно поджидали специально.
— Э, слышь, городской, — первым заговорил Валерка, шагнув ближе и в упор уставившись мутными глазами, — чё-то ты совсем охренел, а? Мало того, что у нас тут бродишь, как барин, так ещё и баб местных лапаешь?
— Каких баб, Валера? — Лёха почувствовал, как внутри медленно, холодно начинает сжиматься кулак раздражения. — Чё тебе надо-то?
Колька хрипло рассмеялся, тряхнув головой и глядя на него с кривой, наглой ухмылкой.
— Да ты, походу, ещё и тупой, а? Про Алину говорим. Ты там чё ей, сказки про город рассказываешь, чтоб развести быстрее? Думаешь, она тебе даст, потому что ты весь такой модный? — Он презрительно сплюнул на землю и снова рассмеялся. — Забудь, короче, Лёха, это не твоя территория.
— Пацаны, вы бы лучше проспались, — спокойно сказал Алексей, чувствуя, как злость уже начинает расползаться по венам. — Алина сама решает, с кем ей быть, ясно?
— Ты чё, самый умный, да? — шагнул ближе Валерка, сильно толкнув его в плечо. — Это наша деревня, ты здесь никто, понял?
Лёха уже с трудом сдерживал себя. Он отступил на шаг, глядя прямо в пьяные, налитые злобой глаза Валерки.
— Ещё раз тронешь, руку сломаю, — тихо и чётко произнёс он, ощущая, как закипает кровь.
— Да ты чё, дерзкий совсем?! — крикнул Колька, внезапно бросаясь вперёд.
Алексей увернулся от замаха, и кулак пролетел мимо, лишь задев плечо. Он резко развернулся и мгновенно ударил Кольку в лицо, почувствовав, как с хрустом разбивается его нос. Тот взвыл, схватившись за лицо, и отшатнулся назад, пачкая руки в крови.
— Ах ты, сука! — взревел Валерка и набросился на него сзади, пытаясь повалить на землю.
Они схватились, тяжело дыша и хрипя от напряжения, затем упали, борясь и катаясь по холодной, сырой траве. Лёха чувствовал, как под тяжестью Валерки его тело вжимается в землю, как стучит в висках кровь, и с дикой злобой рванулся, пытаясь освободиться. Вдруг он почувствовал, как пальцы Валерки вцепились ему в горло, сжимая и перекрывая воздух.
— Щас задушу тебя, падла городская, понял? — шипел Валерка, пьяный и тяжёлый.
Отчаявшись, чувствуя, как темнеет в глазах, Алексей собрал остаток сил и резко крутанулся, высвобождая правую руку. Он вывернул кисть Валерки с силой и ненавистью, услышал хруст, а потом дикий вопль.
— А-а-а, рука! Сломал руку, сука! — Валерка отпустил горло, отваливаясь в сторону и катаясь по земле, зажимая сломанную руку.
Лёха резко вдохнул, закашлялся и попытался встать, но тут сзади прилетел страшный удар, тупой и тяжёлый, точно чем-то деревянным. Перед глазами мгновенно вспыхнули звёзды, тело будто провалилось куда-то в пустоту, ноги подломились, и он рухнул лицом в сырую траву.
— Вставай теперь, козёл, давай! — с торжествующей злобой орал Колька, держась за окровавленный нос и размахивая толстой палкой, от которой всё ещё дрожала рука. — Чё ты там говорил, герой?!
Лёха уже не слышал его. Сознание мутилось, и всё вокруг расплывалось в зыбкое, болезненное ничто. Последним, что он ощутил, была сырость земли на губах и тихий, безжалостный голос Кольки:
— Если ещё раз к ней подойдёшь, тебе конец, понял?
После этого наступила темнота.
Очнулся Лёха позже, в сырой и холодной ночи, с острой болью в голове. Он медленно сел, ощупал затылок — пальцы сразу стали липкими от крови. Парней уже не было, и вокруг царила тихая, пронзительная тишина, нарушаемая лишь шёпотом леса и далёким лаем собак.
С трудом встав, Лёха побрёл к дому деда, держась за пульсирующую боль в голове. Перед глазами кружилась Алина с её тёплой улыбкой и ласковым голосом, и злость внутри снова начала разгораться, превращаясь в тихую, холодную ненависть.
Сейчас ему было ясно одно: легко он не сдастся. И этим двоим соплякам, решившим показать ему, кто здесь главный, не поздоровится, если они снова встанут на его пути.
**********
Алексей проснулся от странного звука, который вторгся в его сознание, разогнав остатки тяжёлого, мутного сна. За окном только-только занималась заря, едва окрашивая небо в слабый серо-розовый оттенок. Он полежал немного, прислушиваясь: наверху, в старой половине дома, где обычно спал дед, что-то падало, катилось по полу, словно кто-то торопливо смахивал предметы на доски.
Лёха сел на кровати, потёр лицо ладонями и нехотя встал. Голова после вчерашнего болела, затылок ныл, напоминая о драке, но сейчас тревожные звуки в дедовой комнате захватили его внимание полностью. Внутри неприятно заныло чувство тревоги — странной, глухой и непонятной.
Он вышел из своей комнаты и осторожно двинулся по узкому коридору, направляясь к лестнице. Доски ступенек тихо скрипели под босыми ногами, и Алексей инстинктивно ступал аккуратно, стараясь не выдать своего присутствия. Поднявшись на второй этаж, он замер на площадке перед дедовой комнатой. Оттуда снова раздался звук падающего предмета, глухой стук, затем какое-то шороховато-мокрое движение, словно кто-то месил что-то влажное и липкое руками.
— Дед? — тихо позвал Лёха, чувствуя, как от волнения сердце начинает стучать чаще. — Ты чего там?
Ответа не последовало. Только всё тот же странный звук, который теперь казался неприятно знакомым и тревожным. Не выдержав напряжения, Алексей протянул руку и слегка толкнул дверь.
Та медленно приоткрылась, и его взгляд сразу упёрся в сгорбленную, крупную фигуру деда. Иван Степаныч стоял у письменного стола, повернувшись к нему спиной, тяжело навалившись на него всем телом. На полу валялись старые газеты, кружка с чаем, осколки стекла и какие-то бумаги. Алексей заметил, что на столе лежит что-то большое, странной формы, и тут его резко прошило холодом от осознания увиденного.
На старых дедовых картах, покрытых теперь тёмными пятнами, лежал человек — совершенно неподвижный, с головой, неестественно свесившейся набок, и раскрытыми, пустыми глазами, смотрящими прямо в потолок. Его живот был разорван, внутренности вывалились на стол, а горло — аккуратно перерезано. Дед, тихо сопя и хрипя, рвал зубами плоть, вырывая куски мяса с отвратительным влажным хрустом, напоминающим, как кто-то рвёт руками мокрую ткань.
Лёха ощутил, как мир вокруг качнулся, поплыл, закружился, и страх сжал его грудь с такой силой, что на секунду стало нечем дышать. Он застыл, парализованный ужасом, боясь пошевелиться или издать хоть малейший звук. Но дед даже не повернул головы, полностью поглощённый чудовищным занятием, от которого у Лёхи свело скулы, а во рту выступила солёная, горькая, тошнотворная слюна.
С большим усилием, заставив себя вернуться в реальность, Алексей медленно, очень осторожно сделал шаг назад, потом ещё один, чувствуя, как холодный пот стекает по его вискам. Наконец он тихо потянул дверь на себя, стараясь не выдать ни звука, и медленно, беззвучно прикрыл её обратно. Только услышав щелчок замка, он вздрогнул, снова ощутив своё тело, и поспешно направился обратно вниз по лестнице.
Его трясло, в висках гулко стучала кровь, а руки были холодными и влажными, словно их опустили в ледяную воду. В голове метались обрывочные, панические мысли, никак не складывавшиеся в осмысленную картину. Он судорожно натянул на ноги сапоги, накинул на плечи дедов старый ватник и вывалился на улицу, хватая ртом свежий утренний воздух.
Рассвет только-только входил в силу, окрашивая деревню в мягкие пастельные тона, ещё наполненные ночной прохладой. Алексей побрёл по пустой улице, пытаясь хоть как-то собрать мысли воедино. Вокруг стояла тишина, такая глубокая и непривычная, что казалась почти пугающей.
Он прошёл несколько домов, почти не разбирая дороги, ноги несли сами. Где-то вдалеке лаяла собака, но звук этот казался чужим, далёким, каким-то нереальным на фоне того кошмара, что остался за его спиной, наверху, в дедовой комнате.
«Что за чертовщина? Что это с дедом?» — мучительно думал он, чувствуя, как внутри расползается холод и растерянность.
Он поднял голову и понял, что остановился напротив дома Алины. В окне её комнаты горел слабый, почти незаметный свет. Алексей стоял, глядя на это окно, тяжело и судорожно дыша, как будто оно сейчас могло дать ему ответы на вопросы, от которых у него кружилась голова.
Мысли путались, страх смешивался с непониманием и невозможностью принять увиденное. Он понимал только одно — что-то здесь было не так, и теперь это «не так» стало слишком близко, слишком реально.
В воздухе пахло росой, дымом и влажной землёй, деревня медленно просыпалась, но Алексей вдруг с отчаянием понял, что жизнь, привычная, понятная и простая, закончилась для него буквально десять минут назад, там, за дверью дедовой комнаты. И он теперь не знал, как жить дальше с этим ужасом, притаившимся совсем рядом — там, где он привык искать покой и безопасность.
**************
Вскоре деревню снова охватило тревожное оживление. Среди местных жителей пополз слух, что начали пропадать люди. Сначала исчез старик Кузьмич с дальнего конца деревни — утром в доме его не оказалось, двери настежь, внутри беспорядок, а самого нигде нет. Затем никто не мог найти Людку Пирогову, продавщицу из маленького сельпо. Дом её стоял пустой, без каких-либо признаков борьбы, словно она просто вышла и растворилась в воздухе.
На сход собрались почти все жители деревни. Люди стояли кучками возле сельсовета, тревожно переговариваясь и оглядываясь друг на друга, словно уже не знали, кому теперь можно верить. Оказалось, что два дня назад молодого Серёгу Ефимова отправили пешком по железнодорожной насыпи в ближайший посёлок за помощью, но тот вернулся ни с чем. Он рассказывал сбивчиво и устало, что болота за дорогой разлились так, что пройти там невозможно — аномально снежная зима держала деревню в ловушке талых вод, и выбраться отсюда можно будет не раньше, чем через неделю, а то и позже.
Большая часть жителей деревни были стариками. К такому паводку они оказались совершенно не готовы. Обычно им проще было просто пересидеть сложные времена, дождаться, пока уйдёт вода, или пока поезд привезёт помощь. Теперь же никто не понимал, как поступить.
Лёха в это время внимательно наблюдал за дедом. Иван Степаныч вёл себя совершенно обычно, словно той страшной ночи вовсе не было. Он занимался хозяйством, колол дрова, топил печь, кормил пса. Разве что говорить стал гораздо меньше, смотрел на внука сухими, отрешёнными глазами и уходил к себе наверх раньше обычного.
Несколько раз Алексей поднимался в его комнату, пока деда не было дома, пытаясь найти хоть какие-то следы кошмара, свидетелем которого стал. Но там всё выглядело так, будто ничего не произошло: стол чистый, газеты аккуратно сложены стопкой, никаких пятен, ни запахов — только любимый дедов стакан, из которого он пил чай, исчез куда-то, и найти его не удалось.
От этих мыслей Лёху постепенно начинала одолевать тоска и безысходность. Не находя себе места, он всё чаще искал общество Алины. Однажды вечером они снова сидели на лавочке возле её дома, глядя на пустую, тревожную деревенскую улицу.
— Знаешь, я уже даже не представляю, как там сейчас в городе, — задумчиво произнёс Алексей, глядя в землю. — Вроде всего пара недель прошла, а чувство такое, будто здесь я застрял на целую жизнь.
— Ну, что ты такое говоришь? — улыбнулась Алина, глядя на него. — Просто у нас тут всё совсем по-другому, не как там, в Иркутске твоём.
Лёха поднял голову, поймал её взгляд, и вдруг, сам того не ожидая, выпалил:
— Алина, я кое-что видел. Что-то страшное... У меня дед, кажется, не в себе… Он того мужика, который пропал тогда, на столе жрал, прямо зубами, понимаешь? Я своими глазами это видел! Клянусь тебе…
Алина резко перестала улыбаться, тревожно вглядываясь в его лицо. Она молчала несколько секунд, потом слегка покачала головой, словно отгоняя неприятные мысли.
— Лёш, ты, наверное, просто спал ещё… Дурной сон тебе приснился. Ты же говоришь, у тебя после драки голова болела…
— Какой сон, Алина?! — с досадой и растерянностью перебил её Алексей. — Я там стоял у двери и видел всё отчётливо! Там кровь была повсюду, внутренности на столе…
— Успокойся, Лёш, — мягко сказала девушка, коснувшись его руки, — ты перенервничал, бывает такое… Я сама тут на нервах от всего, что творится вокруг, сама уже не знаю, чему верить. Но дед твой — нормальный мужик, ты не накручивай себя так сильно.
Алексей замолчал, понимая, как глупо звучали его слова сейчас. Он тяжело вздохнул, опустив голову и чувствуя, что эта ситуация выводит его из равновесия окончательно.
Когда он собрался уходить, Алина неожиданно придержала его за рукав, тихо произнеся:
— Слушай, а может… Зайдёшь ко мне? Предки мои ушли снова к озеру, с мужиками какими-то хотят проверить ещё раз, не осталось ли паразитов… дома никого нет. Ну, просто… посидим вместе, чай попьём… Ты же всё равно сейчас один пойдёшь…
Алексей удивлённо взглянул на неё, сердце забилось чаще. Девушка слегка покраснела, но глаза её смотрели прямо, без смущения.
— Конечно, пойдём, — тихо ответил он, улыбнувшись в ответ.
Она встала и первой направилась к своему дому. Алексей пошёл следом, чувствуя приятное волнение, слегка разгоняющее страх и усталость последних дней.
Дом Алины был окружён высоким, надёжным деревянным забором, за которым скрывался густой сад и старые постройки — баня, сарай, маленький амбар для хранения мёда. Они прошли в калитку, скрипнувшую чуть громче обычного, и Лёха осторожно закрыл её за собой. Здесь, во дворе, царила непривычная тишина, нарушаемая лишь тихим гудением пчёл, садящихся на ранние цветы в палисаднике.
Он вдруг понял, что это место, окружённое высоким забором, словно бы отгородило их от остального мира — от червей-паразитов, исчезающих людей, мёртвого озера и того ужаса, что он увидел тогда ночью в дедовой комнате.
Алина повернулась к нему, улыбнулась снова, на этот раз очень тепло и ласково, словно обещая что-то хорошее и важное, и сказала:
— Ну, проходи, не стесняйся. Сейчас чайник поставлю.
Он шагнул за ней в дом, чувствуя, как страх и беспокойство понемногу отступают, уступая место тёплому и простому человеческому ощущению, которого он был лишён так долго. Но вместе с тем где-то глубоко внутри, словно предупреждая, шевелилась холодная и тревожная мысль о том, что там, снаружи, в деревне, опасность всё ещё ждала своего часа.
**********
Алексей переступил порог дома, и сразу почувствовал, как его надежда на уединённый вечер с Алиной исчезает, растворяясь в тяжёлой, пропитанной табачным дымом атмосфере комнаты. На диване и старых, рассохшихся стульях расположились те самые двое — Колька с разбитым носом и Валерка с загипсованной рукой — и ещё четверо незнакомых ему парней из деревни. Взгляды их были напряжёнными, настороженными, но враждебности он не ощутил. Скорее, тяжёлую, замкнутую решимость.
Алина, войдя следом за ним, тихо закрыла дверь и виновато отвела глаза.
— Извини, что вот так, Лёша. Но тебе надо было это услышать.
Алексей молчал, всё ещё не понимая происходящего. Валерка, избегая смотреть ему в глаза, хрипло процедил:
— Садись, герой. Никто тебя тут не тронет.
Колька тихо усмехнулся и отвернулся к окну, наблюдая за темнеющей улицей.
Алина тем временем суетилась на кухне, доставая чашки и наливая чай. Атмосфера была гнетущей, никто не хотел первым нарушать молчание. Наконец девушка села рядом с Алексеем и, вздохнув, заговорила:
— Понимаешь, мы сначала думали, что ты тоже заражён. В деревне сейчас много таких… Они притворяются, делают вид, что всё нормально, но ночью... ночью жрут людей. Сначала незаметно, по одному, а теперь уже почти открыто. Эти твари захватили нашу деревню, понимаешь?
Лёха смотрел на неё с недоверием и растерянностью, не зная, что ответить. В голове снова всплыла страшная картина с дедом, разрывающим плоть зубами, и он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.
— Да вы серьёзно, что ли? Какие твари? Заражённые чем, паразитами этими вашими култукскими? — он нервно рассмеялся, пытаясь скрыть страх, но голос прозвучал натянуто.
Колька резко повернулся к нему и процедил с непривычной серьёзностью:
— Думаешь, мы тут собрались просто так? Мы знаем, что говорим. Твой дед тоже не в порядке, если ты не заметил. И родители Алины… Короче, хочешь доказательств — ночью увидишь сам. Сидеть будешь с нами в засаде.
— Где это? — тихо спросил Алексей, понимая, что отступать ему уже некуда.
— В старых стогах возле амбара, — коротко ответил Валерка. — Там кое-что должно случиться.
Ночью, когда деревня погрузилась в абсолютную тишину, Алексей, Алина и остальные молча затаились в густом, пахнущем прелью сене, наблюдая за амбаром через щели между досок. Амбар стоял чуть в стороне, укрытый густой тенью деревьев, и выглядел на фоне ночного леса зловещей громадиной, будто притаившимся хищником.
Прошло не меньше получаса напряжённого ожидания, прежде чем они увидели, как из деревни медленно и осторожно приближается группа людей. Среди них Алексей различил родителей Алины, суровое лицо фельдшера Зои Петровны и ещё несколько знакомых лиц. Все двигались молча и слаженно, окружив какого-то человека, связанного по рукам и с кляпом во рту. Пленник сопротивлялся, отчаянно мычал, бился, но его с силой, грубыми ударами и пинками загнали внутрь амбара. Дверь захлопнулась, и наступила тишина, густая, тяжёлая, словно в ней исчез даже ветер.
Никто из спрятавшихся не произнёс ни слова. Сердце Лёхи билось отчаянно и сильно, он чувствовал, как от страха его колотит мелкой дрожью, и лишь усилием воли заставлял себя не двинуться и не выдать своего присутствия.
Минут двадцать спустя дверь амбара снова отворилась. Люди вышли наружу, медленно, спокойно, без всякого волнения или разговоров, словно после обычного дела. Они переглянулись, коротко и сухо кивнули друг другу и начали расходиться обратно к домам. Никто даже не оглянулся назад.
Когда они полностью скрылись в ночной темноте, Валерка первым нарушил молчание:
— Пошли, теперь наша очередь.
Они медленно подошли к амбару, толкнули дверь и вошли внутрь. Здесь резко пахло свежей кровью, сыростью и тяжёлым, душным запахом чего-то нечеловеческого. В углу амбара, прямо на утоптанной земле, кто-то наспех присыпал соломой небольшую, неглубокую могилу.
Валерка, преодолев себя, первым опустился на колени и начал откидывать сено. Лёха, едва сдерживая рвотный позыв, тоже стал помогать. Руки тряслись, пальцы заплетались, но он копал, пока не наткнулся на холодную, липкую человеческую руку. Вскоре под соломой открылась страшная картина: тело пленника было буквально разорвано на части, внутренности вырваны и разбросаны в кровавом месиве, лицо застыло в страшной гримасе ужаса и боли.
Алексея резко вырвало в сторону, горло обожгла кислая горечь. Кто-то из парней громко выругался, Алина отвернулась, прижимая ладони к лицу и тяжело дыша.
— Вот теперь веришь? — хрипло спросил Валерка, глядя прямо на Лёху, и в его глазах стояли слёзы бессильной злобы. — Вот теперь понял, что твой дед и её родители уже не люди? Этих тварей надо убивать, иначе они нас сожрут всех.
Лёха молчал, смотря на истерзанное тело, и его душила бессильная ярость, смешанная с безумным страхом. Он понимал, что пути назад больше нет.
— Что будем делать? — тихо спросила Алина, голос её дрожал, но взгляд был полон решимости.
— Убьём их всех, — спокойно и холодно ответил Колька, сжимая кулаки. — Всех до единого, иначе нам конец. Их уже не спасти, раз они начали жрать людей.
Алексей тяжело поднялся на ноги, вытер рот рукавом и почувствовал, что внутри него наконец-то появилось чёткое осознание того, что нужно делать. Сейчас уже не было сомнений, страха или жалости. Осталась лишь холодная, жестокая необходимость выжить.
— Значит, так и сделаем, — глухо сказал он, глядя прямо в глаза Валерке. — У нас нет другого выхода.
*****************
Следующие три ночи Алексей и его новые спутники превращались в тихих, безжалостных охотников. Деревня по ночам замирала, как будто сама предчувствуя приближение чего-то страшного, а они двигались от дома к дому, к тем, кого видели тогда у амбара. Сердца их быстро огрубели от страха и ненависти, руки больше не дрожали.
Первым был дом лесника Егорова. Когда дверь распахнулась, старик даже не успел понять, что происходит. Валерка ударил его тяжёлым топором, но попал не в голову, как хотел, а по плечу, от чего Егоров упал и страшно завыл. Тогда Колька подскочил и с силой ударил его лопатой прямо в лицо. Удар был такой силы, что черенок треснул, а лицо старика превратилось в кровавое месиво, переставшее подавать признаки жизни. Тело завернули в брезент, и хулиганы молча потащили его к озеру.
Во вторую ночь взялись за фельдшера Зою Петровну. Она не спала — сидела у окна и вязала что-то, освещённая тусклым жёлтым светом лампы. Когда парни ворвались внутрь, она вскочила, попыталась закричать, но Валерка сбил её на пол. Алексей смотрел, замерев, как фельдшер с диким испугом и непониманием смотрит на них:
— Ребята, вы что делаете?! Это шутка, я же…
Но Колька, не дав договорить, нанёс удар лопатой, однако промахнулся и вместо головы попал по её руке, отчего пальцы на левой кисти разлетелись в стороны, их перерубило. Женщина отчаянно закричала, захлёбываясь болью и ужасом, а Валерка, уже не целясь, с размаху ударил снова — теперь уже попав точно, и крик Зои Петровны резко оборвался. Её окровавленное тело, нелепо согнувшееся на полу, ещё вздрогнуло несколько раз и замерло.
Тела убитых каждую ночь утаскивали к озеру Валерка и Колька. В это время Алексей возвращался к Алине. В её тёплом, пустом доме он пытался забыть то, что видел, растворяясь в любви и близости, которые девушка дарила ему так легко и просто, словно пытаясь заглушить его боль и сомнения.
На четвёртую ночь деревня была особенно напряжённой. Снова объявили общий совет, на котором должны были решать, что делать дальше с исчезновением людей. Но Алексей в этот раз не остался с Алиной. Вместо этого он осторожно выбрался за ворота её дома и незаметно пошёл за парнями, которые волокли трупы к озеру.
Он шёл тихо, едва дыша, держась в тени деревьев. И чем ближе подходил к озеру, тем отчётливее слышал какой-то странный, влажный, отвратительный звук, напоминающий рванье сырого мяса и чавканье.
Добравшись до берега, Алексей осторожно выглянул из-за густых кустов и увидел сцену, которая перевернула внутри него всё, что ещё оставалось от прежнего мира. У самой воды стоял его дед — сгорбленный, с искажённым лицом, измазанным кровью, и вместе с ним несколько незнакомых людей. Они жадно рвали на куски свежие тела тех, кого Алексей сам же помогал убивать последние три дня. Среди них были и Валерка с Колькой — спокойно, сосредоточенно помогающие расчленять тела и бросать куски в грязную воду, кишащую червями.
Лёха почувствовал, как его охватывает ледяной ужас. Он повернулся и побежал обратно, задыхаясь от страха и отчаяния.
Добравшись до дома Алины, он влетел внутрь и тяжело дыша рассказал ей всё, что видел. Но вместо испуга или потрясения девушка спокойно и даже ласково улыбнулась ему, как ребёнку, сказавшему что-то смешное и глупое.
— Ну вот, теперь ты всё увидел, — спокойно сказала она и вдруг согнулась в спазме. Лёха застыл, не понимая, что происходит, а Алина выпрямилась и, широко открыв рот, выплюнула на стол толстого шершавого червя, который стал извиваться на тарелке, пытаясь куда-то уползти.
— Ты ведь давно уже всё понял, правда? — тихо сказала Алина, внимательно глядя ему в глаза и делая шаг ближе. — Нам интересно, кто ты такой, Лёша. Почему паразит не хочет в тебе жить? Почему ты единственный, кого червь не может взять? Мы же пытались столько раз…
Лёха почувствовал, как её пальцы с неожиданной силой впиваются в его запястье, удерживая на месте. В её глазах больше не было тепла — только любопытство и странный, нечеловеческий интерес, от которого у него по спине пробежал холодный пот.
— Ты особенный, Лёша. И мы узнаем, почему…
Он оглянулся в панике, лихорадочно ища, чем защититься. На столе стояла старая фарфоровая кружка — та самая, из которой Алина поила его чаем. Собрав остатки сил, он схватил её свободной рукой и изо всех сил ударил девушку по голове. Удар был сильный и резкий — кружка разлетелась на куски, а Алина вскрикнула и на мгновение ослабила хватку, отступив назад.
Этого мгновения Алексею хватило. Он рванулся к двери и выскочил на улицу, не оборачиваясь, чувствуя, как отчаяние и страх гонят его вперёд, прочь от этого кошмара. Он бежал, не разбирая дороги, туда, где ещё оставалась хоть какая-то надежда спастись и выжить.
************
Алексей бежал, пока хватало сил. Он не разбирал дороги, почти не видел перед собой рельсов, скользких и блестящих от влаги. Ночь поглотила его полностью — вокруг лишь густая темнота, запах мокрого железа и сырого болота, раскинувшегося по обе стороны железнодорожного полотна.
Прошёл почти час, и бег его превратился в усталую, измотанную ходьбу. Он брёл, пошатываясь, мокрый насквозь от пота и тумана, смахивая липкие капли со лба. Удивительно, но никакой непреодолимой воды или паводка не было видно. Да, вокруг было сыро и болотисто, но не так, как рассказывал Серёга. Дорога оказалась вполне проходимой.
Внезапно вдалеке послышался глухой гудок тепловоза, и сердце Лёхи замерло. Он остановился, тяжело дыша, прислушиваясь и пытаясь понять, что делать дальше. Спрятаться было негде — по обеим сторонам дороги растянулось вязкое болото, зарастающее высокой травой и кустарником, куда шагнуть было опаснее, чем остаться на рельсах.
Свет приближался. Вскоре показался силуэт старого, громыхающего тепловоза с единственным вагоном, который медленно и с оглушительным визгом остановился прямо перед ним. Алексей прикрыл глаза рукой от яркого света фонаря, ослепившего его.
Дверь тепловоза распахнулась, и оттуда медленно вышел человек. Алексей, ещё не оправившись от ослепляющего света, прищурился, пытаясь разглядеть незнакомца. Тот был высоким, крепким мужчиной, в старой потёртой кожаной куртке, с длинными тёмными волосами, свободно спадающими на плечи. Его взгляд был спокойным, уверенным и немного усталым, словно он много повидал на своём веку.
— Привет, парень, — голос его был низким, уверенным и каким-то странно успокаивающим. — Ты случайно не из деревни?
Алексей молча кивнул, стараясь не выдать своего страха и растерянности. Незнакомец внимательно осмотрел его с ног до головы, затем приблизился и без предупреждения направил в лицо Алексея мощный фонарик, ослепивший его окончательно.
— Чистый, — услышал Алексей голос мужчины. — Повезло тебе, дружище.
— Кто вы? — с трудом выговорил Лёха, моргая и пытаясь разглядеть хоть что-то в пятнах, заполнивших зрение.
— Андрей меня зовут, — спокойно ответил мужчина. — Потом объясню. Давай обратно в деревню. Нужно закончить это дело. А ты не волнуйся, теперь всё будет нормально.
Алексей не возражал — сил у него уже не оставалось. Когда они вернулись в деревню, оказалось, что вместе с ними прибыли ещё около десятка человек — все незнакомцы, одетые в тяжёлые куртки и камуфляжные штаны, вооружённые необычным оружием, похожим на винтовки, и длинными, хорошо заточенными мечами.
— Подожди здесь, — строго сказал ему Андрей, — не вмешивайся и не отходи от поезда.
Затем он махнул рукой своей команде, и они молча, как призраки, направились в глубь деревни. Алексей стоял возле вагона, прислонившись к холодной металлической стене, пытаясь унять бешеный стук сердца. Вскоре оттуда послышались крики, глухие выстрелы, звон металла и страшные вопли людей. Казалось, деревня кричала сама, словно её живьём рвали на части.
Минут через двадцать, которые показались вечностью, Андрей вернулся. Его лицо было испачкано кровью и грязью, но взгляд оставался таким же спокойным и холодным.
— Всё, парень. На этот раз закончили, — сказал он, глядя прямо Алексею в глаза. — Машинист отвезёт тебя в посёлок. Там уже люди другие займутся тобой, проверят, всё ли с тобой нормально. Но я думаю, ты чист.
— Кто… кто это был? Что там произошло вообще? — еле слышно спросил Алексей.
Андрей тяжело вздохнул, глядя куда-то в сторону тёмного леса:
— Паразиты эти — древние существа. Они не в первый раз тут появляются. Раз в несколько лет просыпаются, находят новых носителей, пытаются распространиться. Мы таких ищем и уничтожаем уже давно. А эта деревня… Повезло тебе, что выбрался. Слишком много их там было.
— Мой дед… Он тоже… — голос Лёхи сорвался.
Андрей положил руку ему на плечо, внимательно посмотрел в глаза и спокойно, безжалостно ответил:
— Никого больше нет. И забудь. Уже ничего не изменишь.
Алексей молча кивнул. Его руки дрожали, тело бил озноб, но внутри неожиданно стало легко, словно с плеч упал тяжкий груз, который он нёс всё это время.
— Иди в вагон, парень, — мягко сказал Андрей. — Для тебя всё закончилось.
Алексей, не оборачиваясь, шагнул в открытую дверь вагона. Тепловоз тяжело, натужно загудел, лязгнул металлом, медленно тронулся и вскоре набрал ход, унося Алексея прочь от той деревни, в которой теперь царила только тьма и тишина.
**************
Эпилог
Прошла неделя с тех пор, как тепловоз доставил Алексея в ближайший посёлок. Оттуда — уже с сопровождением — его отправили в Иркутск, в городскую больницу, где он провёл два дня под наблюдением, сдавал анализы, бесконечно отвечал на вопросы, на которые сам не знал ответов. Что именно происходило в той деревне, почему он выжил, кто были эти люди с мечами и откуда появился Андрей — всё это осталось за плотной завесой молчания и недосказанности.
Сейчас он был у себя дома — в хрущёвке на Байкальской. Его комната была тёплой, за окном шелестел вечерний дождь, а старый магнитофон на подоконнике играл "Кино", приглушённо, словно из другого времени.
Алексей лежал в ванне. Горячая вода уже почти стекла, оставляя на эмалированной поверхности мыльные разводы. Кожа на его плечах покраснела от жара, тело слегка покалывало, мышцы постепенно расслаблялись. Он закрыл глаза и опустил голову на край ванны, позволяя себе впервые за долгое время почувствовать хоть что-то, похожее на спокойствие.
Он только начал проваливаться в лёгкую дрему, как вдруг внутри что-то болезненно сжалось — где-то глубоко, под животом, в промежности. Боль была резкая, как удар током. Он вздрогнул, подскочил в ванне, схватившись за бока, дыхание перехватило.
— Чёрт... — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, не понимая, что происходит.
И тут он увидел.
Между ног, чуть ниже паха, кожа будто вспухла, взбугрилась за секунды, изнутри что-то шевельнулось. Он даже не успел закричать, как сквозь плотно сжатые ткани вылез чёрный, мясистый, отвратительно блестящий от слизи червь — толстый, похожий на живой жгут. Его тело извивалось, как у пиявки, и с мягким звуком «хлюп» оно выскользнуло на эмалированную поверхность ванны, оставляя за собой след слизи и крови.
Червь зашевелился, ощупал воздух своими тупыми концами, и, словно почувствовав, где выход, скользнул прямо в слив. Его тело дернулось, ещё раз изгибаясь, потом полностью исчезло в канализации, и лишь короткий чавкающий звук эхом отозвался в пустом пространстве ванной.
Алексей замер. Его глаза были расширены, дыхание рваное, грудь ходила ходуном. Он чувствовал боль, страх и что-то ещё… Что-то, от чего волосы вставали дыбом. Он сидел, не в силах пошевелиться, и только звук капающей воды из крана сопровождал его дрожь, напоминая, что он всё ещё жив.
Он был "чистым". Единственным, кто не заразился.
Так ему говорили.
Так он сам верил.
До этой минуты.