— Только не говори, что он снова стучал! — вздохнул Игорь, снимая ботинки и ставя их к стене.
— А что мне делать? — устало отозвалась Лена, проходя мимо него с пакетом в руках. — Он сам дверь открыл, как только я мусор вынесла. Начал бурчать: "Молодёжь пошла — громыхают, как слоны. Ни покоя, ни тишины!"
Игорь закатил глаза, уселся на табурет и с шумом разулся:
— Надо было сказать, что у него пенсия, а у нас работа, кредиты и ребёнок, который скоро родится.
— Я сказала, что постараемся тише, — Лена поставила пакет на кухонный стол и провела рукой по пояснице. — Но, честно говоря, мне уже самой тяжело.
— Вот и вечно ты — “постараемся”. Может, и тапки ему греть начнёшь? Или пригласим к нам жить, чтобы за нами лично следил?
Лена не ответила. Села на край дивана, погладила живот. Он уже стал заметным — восьмой месяц. Сердце стучало глухо, с ритмом, который она уже давно различала.
Первый вечер в новой квартире, ещё месяц назад казавшейся мечтой. Тёплый дом, просторная кухня, балкон, вид на парк. Они так радовались, когда съехали от родителей. Но радость быстро поутихла — на третий день появился он.
Сосед снизу. Кузьмич.
Всегда в сером жилете, с палкой, насупленный. По его мнению, они были слишком шумными, слишком бодрыми, слишком живыми. У него была привычка стучать не кулаком, а ручкой трости — в дверь, по батарее, по полу. Стучал ритмично, почти мелодично, как бы намекая: "Я слышу. И мне не нравится."
— Простите, что опять, — бормотал он каждый раз, как стучал в дверь. — Но вы ходите слишком громко.
— Мы просто… ходим, — объясняла Лена. — По полу. В носках. Иногда босиком.
— А вы попробуйте — не ходить!
Он уходил, не дожидаясь ответа, с достоинством, как будто сделал замечание самому времени.
Через неделю Игорь перестал реагировать. Хлопал дверью специально, громко включал музыку. Один раз даже пустил пылесос в одиннадцать вечера — “по нужде”, как он сказал.
— Раз уж мы для него кошмар — пусть будет кошмаром до конца, — говорил он, подмигивая жене. — Пусть знает, каково жить с живыми людьми.
Лена наоборот — пыталась уладить. Подкладывала под ножки мебели резинки, ходила на цыпочках. Уговаривала Игоря не злить старика.
В глубине души ей было жаль Кузьмича. Что, если он одинок? Брошен? Просто стар и болен? Ведь он — один из тех, кто дожил до того возраста, когда мир становится чужим и громким.
Однажды утром она несла вниз коробку от детской коляски и столкнулась с Кузьмичом в подъезде. Он выходил из квартиры с пустой сумкой, очевидно — за хлебом или молоком.
— Неужели и дети теперь у вас будут топать? — буркнул он.
— Простите. Это… коляска. Скоро родим, — Лена едва не уронила коробку. Он глянул на живот, задержался взглядом.
Он смолчал. Только посмотрел на живот, как-то странно — не зло, скорее грустно. Как будто смотрел не на неё, а сквозь неё, в какую-то свою, отдалённую жизнь.
— У меня тоже была дочка, — пробормотал он. — Наташа. Вечно босая бегала. Даже зимой… А потом — ушла.
Лена остановилась.
— Простите… Что с ней?
— Ушла. Навсегда. — Он отвернулся. — И не возвращалась.
Она стояла, не зная, что сказать. Хотелось дотронуться до его плеча, но он уже шагал к лестнице, спиной ровной, как будто боялся показать слабость.
После этого случая Кузьмич долго не появлялся. Потом однажды — постучал не с жалобой.
— Лампочка в подъезде перегорела. Там… темно. А я уже не очень хорошо вижу. Падал однажды. Нехорошо это.
Лена вышла, достала стремянку, вкрутила новую лампу. Он стоял рядом, неловко переминался, держа в руке газету, будто не знал, что делать руками.
— Спасибо… — буркнул он, когда всё было готово. — Наташа бы тоже смогла… если бы не...
Он не договорил и ушёл.
С тех пор Лена стала замечать за ним странные привычки. Он по утрам кормил дворовых котов, раскладывал корм в одинаковых блюдцах, выстроенных в аккуратный полукруг. На лавочке оставлял газеты — “для тех, кто не подписывается”. Иногда садился у дома и смотрел на парк. Долго. Без движения.
Когда у неё начались схватки, Кузьмича вызвал Игорь. Просто потому, что больше не было никого — родителей не успели дождаться, скорая ехала.
— Кузьмич! Там… Лена, она… помогите!
Он сразу вышел. Без слов подставил плечо, держал дверь машины, сжимал Ленину руку в пути. Молча.
— Дыши, дочка, дыши, — только повторял.
Даня родился ночью. Здоровый, громкоголосый, с удивлённо хмурым лбом. Кузьмич заглянул на третий день — с банкой варенья и вязаной погремушкой, уже немного потускневшей от времени.
— Жена когда-то вязала, — пояснил он, не глядя в глаза. — Я нашёл в шкафу. Вот… может, пригодится.
— Спасибо, — сказала Лена. И добавила: — Даня — это в честь вашего отчества. Ведь вы — Данилович?
Он замер. А потом кивнул. Первый раз с улыбкой. И задержался на пороге чуть дольше обычного.
Прошло полгода. Даня рос — шумел, ползал, кричал. Но Кузьмич больше не жаловался. Иногда даже поднимался в гости. Приносил яблоки, собственноручно вымытые. Играл с ребёнком: шевелил пальцами, притворялся волком, читал стихи, которые помнил с детства.
Хотя сам не говорил “внук”. И Лена не говорила — “дед”.
Просто были.
Однажды он сел на кухне и признался:
— Наташа ушла, потому что я был… как с вами раньше. Только хуже. Всегда требовал, наказывал, запрещал. Ушла — и не вернулась. Наверное, права была. Знаешь, Лена, люди меняются только когда уже поздно.
— А может, не поздно? — тихо спросила она, ставя перед ним чашку чая.
Он не ответил. Только погладил Даню по голове, и долго-долго смотрел в окно.
Зимой Кузьмич пропал на пару дней. На звонки не отвечал. Лена спустилась сама. Квартира была тёмной, неубранной. Он лежал на диване, в шерстяных носках, накрытый пледом.
— Температура, — сказал он. — Простыл. Старый я стал.
— Это не повод лежать одному, — отрезала она. — Собирайтесь, переедете к нам. В комнате поставим раскладушку. И никаких возражений.
Он не сопротивлялся. Только собрал вещи в маленькую сумку и молча пошёл следом.
Две недели Кузьмич жил с ними. Рассказывал про молодость, как ловил рыбу на Волге, как танцевал на студенческой вечеринке, как встречал жену в буфете кинотеатра. Вечерами они втроём сидели за чаем. Иногда он читал Дане сказки. Иногда просто молчал.
— А потом Наташа… — и он замирал, уходил в себя. Иногда плакал ночью, тихо, чтобы не разбудить никого.
Даня к нему привязался. Тянул руки. Кричал “дед!”. И Кузьмич улыбался. Говорил, что не слышал этого слова много лет.
А потом однажды утром не проснулся. Тихо. Просто — не проснулся.
Похороны были простыми. Лена сама организовала. На кладбище пришло трое стариков из двора, один рыбак с рынка и соседка с третьего этажа. Никого из родных. Только Даня капризничал, не понимая, почему дедушка спит в ящике.
Через неделю пришло письмо. Из суда. Наследственное дело. Повестка.
— Это ошибка, — сказал Игорь. — Мы ведь не родственники.
Но Лена всё равно пошла.
Судья зачитал завещание. Кузьмич оставил всё ей. Квартиру, деньги, сберкнижку, рыбацкие снасти.
— “Лене. За доброту, которой я не заслужил. За то, что она не позволила мне умереть никем.” — прочёл нотариус.
Лена долго стояла у окна в их квартире. Даня спал в коляске. Игорь молчал, прислонившись к косяку.
— Ты ведь его не любила, — сказал он наконец. — Почему он всё оставил тебе?
— Потому что я его не бросила, — ответила она. — В отличие от тех, кто когда-то любил.
И на следующее утро Лена принесла на лавочку перед подъездом свежую газету и блюдечко с кормом.
Как делал он.