Я, Миша, завёл свой потёртый «Шевроле Лачетти» в Самаре, когда ночь уже легла на город тяжёлым одеялом. Октябрь, сыро, Волга дышала холодом, и улицы Советской Армии блестели от мелкого дождя. Часы показывали два ночи, смена тянулась долго — пара пьяных, один нервный студент, тётка с сумками. Я устал, но спать не хотелось — ночью город другой, живой, хоть и пустой. Телефон мигнул — заказ с площади Куйбышева, без адреса. Подумал, что глюк, но принял.
Подъехал к точке — у театра оперы и балета стоял мужик лет сорока, в чёрной куртке, с потёртым чемоданчиком в руках. Лицо бледное, глаза уставшие, но трезвые. Открыл заднюю дверь, сел, сказал тихо:
— Просто покатай. Мне некуда ехать.
Я повернулся к нему, нахмурился.
— Чего? — спросил я. — Это как? Адрес нужен.
— Нет адреса, — он пожал плечами, глядя в окно. — Просто езжай. Заплачу, сколько скажешь.
Я хмыкнул. Чудак, подумал. Или пьяный, хотя не пахнет. Хотел выгнать — ночь длинная, а мне такие приключения не нужны. Но посмотрел на него в зеркало — лицо спокойное, но пустое, как у человека, который давно не спал. Ладно, решил я. Покатаю.
— Ну, держись, — буркнул я, трогаясь. — Самара ночью красивая.
Мы поехали по Волжскому проспекту. Фонари бросали жёлтые пятна на мокрый асфальт, дождь стучал по крыше, а фары выхватывали пустые тротуары. Он молчал, чемоданчик лежал у него на коленях, пальцы сжимали ручку. Я включил дворники, шорох их успокаивал.
— Откуда приехал? — спросил я, сворачивая к набережной.
— Оттуда, — ответил он тихо. — Десять лет не был тут.
— Где это «оттуда»? — попробовал я снова.
— Зона, — сказал он, глядя в окно. — Вчера вышел. Условно-досрочно.
Я бросил взгляд в зеркало — глаза его блестели, но не от слёз, а от света фар. Зона? Я напрягся. Бывший зэк в моей машине, ночью, без адреса. Но голос его был ровный, не злой. Я вспомнил отца — он тоже сидел, лет пять, за драку. Вернулся другим, молчал больше, чем говорил. Может, этот такой же.
— И куда теперь? — спросил я, останавливаясь у набережной. Волга лежала чёрной гладью, только огни барж дрожали вдали.
— Не знаю, — он вздохнул. — Дома нет. Жена ушла, пока я там был. Квартиру продала. Друзья… какие друзья после такого?
— Жёстко, — сказал я, глядя на реку. — А чемоданчик?
— Всё, что осталось, — он усмехнулся. — Книжка, пара носков, фотка старая. Десять лет в одном месте — и вот тебе багаж.
Я кивнул. Мы стояли у перил, дождь рисовал круги на воде. Я вспомнил брата, Сашку — он тоже пропал после армии, вернулся с Чечни, а потом спился. Я его не вытащил. Может, этот мужик тоже чей-то брат, которого никто не ждёт.
— А ты давно таксуешь? — спросил он, прерывая тишину.
— Семь лет, — ответил я. — Нравится ночью. Тихо, люди настоящие попадаются.
— Настоящие, — повторил он, глядя на меня. — А я уже не знаю, настоящий ли я. Там, внутри, всё выгорает. Думаешь только, как день прожить. А тут — свобода, а делать нечего.
— Найдёшь, — сказал я, трогаясь. — Все находят, рано или поздно.
Мы поехали по Молодогвардейской, мимо спящих панелек. Окна тёмные, только редкие светились — кто-то не спит, как мы. Он заговорил снова:
— Я ведь не плохой был. Работал, семью тянул. А потом… один раз оступился. Ограбление, дурак молодой. Десять лет за полчаса.
— Бывает, — сказал я. — Мой отец тоже оступился. Вернулся, а мы уже чужие. Умер через год.
— Жалко, — он кивнул. — А ты с ним говорил?
— Нет, — признался я. — Не успел. Молчал он, и я молчал.
— Я с женой так же, — сказал он. — Молчал, когда надо было говорить. А теперь её нет, и сказать нечего.
Мы свернули на Стара-Загору, к вокзалу. Здание стояло серое, пустое, только бомж спал у входа. Я остановился, выключил двигатель.
— Вокзал, — сказал я. — Может, тут начнёшь?
— Может, — он улыбнулся, но грустно. — А ты зачем таксуешь? Не надоело?
Я задумался. Надоело? Да, бывало. Но ночью, когда город спит, а я везу кого-то, чувствую себя живым. Вот как сейчас.
— Иногда надоело, — сказал я. — Но тут бывают разговоры. Как с тобой. Напоминают, что не зря кручу баранку.
Он кивнул, глядя на вокзал. Дождь стих, только капли стекали по стёклам.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Ты мне напомнил, что я ещё живой. А то думал — вышел, а меня уже нет.
— Есть ты, — ответил я. — Просто потерялся. Найдёшься.
Мы поехали дальше, по Осипенко. Улицы пустели, только светофоры мигали в темноте. Он достал из чемоданчика фотку — старую, потёртую. Показал мне — молодая женщина, лет тридцать, улыбается.
— Жена, — сказал он. — До всего этого. Красивая была.
— Красивая, — кивнул я, глядя на дорогу. — А где она теперь?
— Не знаю, — он убрал фотку. — Может, замужем. Может, уехала. Я её не виню.
Я вспомнил Сашку — его лицо перед тем, как он ушёл в запой. Я мог его остановить, но не стал. А этот мужик хотя бы фотку хранит. Мы остановились у парка Гагарина, деревья чернели на фоне неба.
— Сколько с меня? — спросил он, полез в карман.
— Нисколько, — сказал я. — Покатались, поговорили. Хватит.
— Не пойдёт, — он вытащил 5000 рублей, положил на сиденье. — Бери. Ты мне ночь спас.
Я кивнул, взял деньги. Он открыл дверь, вышел, чемоданчик в руках. Постоял, глядя на парк, потом сказал:
— Удачи тебе, Миша. Живи за двоих.
— И тебе, — ответил я, не зная его имени.
Он ушёл к парку, силуэт растворился в темноте. Я смотрел ему вслед, чувствуя тепло в груди. Ночь была длинной, но настоящей. Я завёл мотор, поехал домой. Самара лежала передо мной — мокрая, тихая, живая. Я думал о нём — кто он, куда пойдёт? Может, найдёт себя. А я? Я ехал, чувствуя, что такие разговоры — это и есть моя жизнь. Пусть он исчез, но остался в голове, как свет фар в дождь.
Если вам понравилась история, поставьте лайк и подпишитесь на канал. Это поможет мне в продвижение канала. Спасибо за прочтение и хорошего времени суток.