В первый день весны 1976 года в кинотеатрах страны выстроились длинные, как в булочную в праздники, очереди. На этот раз люди стояли не за колбасой. Они шли в кино. Не просто в кино, а на фильм, который уже тогда называли "особенным" — "Единственная".
Душевная история, острое, почти обидное чувство узнавания в каждой сцене. Смотрели и переживали, как за своих. В тот год, по официальной статистике, фильм посмотрели больше 33 миллионов человек. Это сейчас кажется невероятным. Но в ту эпоху кино было главным собеседником, отражением жизни, — особенно когда за камерой стоял Иосиф Хейфиц.
Прошло почти полвека. Многое изменилось. Но "Единственную" всё ещё пересматривают. Не из-за ностальгии, а потому что в ней правда. Не показная, не с лозунгами, а человеческая. И за этой простотой — целый мир. Вот именно о нём и хочется рассказать.
О том, как снимали этот фильм, какие испытания стояли за кадром, что пришлось преодолеть актёрам и режиссёру, и почему мы, зрители, даже не догадывались, какой ценой дались те сцены, которые кажутся такими лёгкими.
Борьба за кадром
Фильм поставил Иосиф Ефимович Хейфиц — человек с громким именем, лауреат Сталинской премии, признанный мастер, который ещё с довоенных времён создавал сложные, глубокие ленты.
И именно это имя спасло "Единственную" ещё до её рождения. Времена были, мягко говоря, не самые склонные к щепетильным историям об изменах и личной драме женщины, нарушившей моральный кодекс строителя коммунизма. В Госкино на сценарий смотрели с опаской: мол, зачем смущать народ в эпоху почти развитого социализма?
Но Хейфиц был упрям. И талантлив. Это сочетание в советском кинематографе редко оставалось безрезультатным.
В связке с автором повести Павлом Нилиным он не только написал сценарий, но и отстоял право снимать историю настоящую, без прикрас, без идеологических подкрашиваний.
Ещё до съёмок был записан аудиоспектакль с голосом Сергея Юрского, и пластинка разошлась мгновенно — слушатели плакали, слушая рассказ. Эта история явно кого-то волновала. Значит, надо было снимать.
Актёры: выбор с боем
С самого начала Хейфиц чётко знал: роль Николая Касаткина будет играть Валерий Золотухин. Именно он — не герой-любовник, а настоящий, "из жизни", с потертостями, с бессловесной преданностью. Такой, что, глядя на него, ты веришь: да, мог бы быть такой муж. Не киношный. Настоящий.
А вот с Танюшей всё было гораздо сложнее. Пробовались многие. И Богунова, и другие звёзды той поры. Даже отсняли пару сцен, но не было "того самого".
Пока на гастролях МХАТа в Ленинграде Хейфиц не увидел Елену Проклову. Молодую. Талантливую. Хрупкую, и при этом с внутренним огнём. Он подошёл после спектакля и сказал: "Вы — моя Танюша".
А ведь Прокловой тогда было всего 22. И на съёмочной площадке она, по её собственному признанию, была в постоянном напряжении. Не от страха. От уважения. Хейфиц был строг. Но справедлив.
Он говорил: "Для русской женщины любить и жалеть — это одно и то же. Ты должна жалеть". И она это понимала. Она жалела. И сыграла не просто роль, а женскую боль и женскую вину, которой веришь даже спустя десятилетия.
Съёмки: как на минном поле
Большую часть картины снимали в Запорожье. И это был не просто выбор "для атмосферы". Индустриальный пейзаж, реальная провинция, настоящая рабочая жизнь. Именно в этой среде и происходила вся драма. Но снимать было непросто. Не из-за условий. Из-за людей.
Графики у актёров не совпадали. Были гастроли, съёмки в других картинах. Многие сцены снимались по частям.
В одной сцене персонажи, кажется, смотрят друг другу в глаза, а на самом деле партнёр в это время был в другом городе, а на его месте сидел помощник режиссёра. Или сам Хейфиц. Монтаж делал чудеса, но вся команда понимала — так просто не будет.
Высоцкий: три сцены — целая судьба
Владимир Высоцкий. Его имя уже тогда гремело по всей стране. Его слушали "под одеялом", переписывали на плёнки, пересказывали тексты его песен.
Но в кино его не ждали. Не приглашали. Не пускали. Он был слишком настоящий. Слишком неудобный.
Хейфиц же, наоборот, хотел снимать только его. Роль Бориса Ильича — руководителя хора, холостяка, немножко потерянного, немножко не от мира сего — он видел только за Высоцким. Уговаривать не пришлось. Володя согласился сразу. Хотя времени не было вовсе.
Съёмочная группа ждала его неделями. Он летал на съёмки из Вильнюса, где гастролировала "Таганка". Однажды, по-настоящему, не по легенде, летел в Ленинград на военном самолёте, попросив у лётчиков "подбросить".
Сцены снимались порознь, партнёров не было. Иногда напротив сидел сам Хейфиц. Но зритель, как ни странно, этого не чувствует.
Высоцкий вжился в роль так, что придумал для своего героя каждую мелочь. Старый пиджак, сшитый в Доме моделей, натирали кирпичом, отрывали пуговицы. Грязные сандалии, авоська, бутылка кефира — это всё его идеи. Всё было в тему. Всё — в характер.
И главное — песня. Хейфиц дал Высоцкому выбрать, что петь. Тот выбрал "Очи чёрные". Но в обработке, в своей, трагичной, почти надломленной. Получился не номер, а исповедь.
Малеванная, Проклова и монтаж
Актриса Лариса Малеванная, сыгравшая сестру героя Золотухина, в одной из сцен должна была быть с Высоцким. На экране они рядом. Но в жизни не встретились.
Сцену сняли с разницей в неделю, смонтировали так, что кажется, всё было одной съёмкой. Тогда это был монтаж высшего пилотажа. Сейчас вообще фантастика. А ведь это всё делалось в условиях, когда плёнку берегли как золото, света не хватало, и каждый дубль на вес денег.
Кстати, все сцены встречи из армии — это тоже сборная солянка. В кадре они вместе: Золотухин, Проклова, Высоцкий. Но ни один из них на площадке тогда не присутствовал одновременно. Все по отдельности. Планы, ракурсы, плечи дублёров. Монтажёр картины — настоящий герой.
Хейфиц: педантичный и гениальный
Проклова вспоминала, что Хейфиц был барин. В хорошем смысле. Всегда в белой рубашке, с тростью. Вежливый, но без поблажек. Он знал, чего хотел. И знал, как этого добиться.
Сцену, где Высоцкий сидел, болтая ногой в грязи, режиссёр переснимал несколько раз. Почему? "Нога не та. Надо, чтобы правая болталась". Казалось бы, ну мелочь. А для Хейфица — не мелочь. Это выражение характера. Случайной здесь не была ни одна деталь.
Высоцкий слушался. Без капризов. С уважением. Он тогда был не слишком востребован в кино. И очень волновался: "Ну что, получилось? А давайте ещё дубль". Проклова вспоминала, как он в перерывах становился на колено, пел песни для всей группы. Без пафоса. Просто потому что не мог не петь.
История с рестораном
Высоцкий всё же приехал в Запорожье. Об этом вспоминал звукооператор фильма. И случился там один эпизод, почти анекдотичный, но... не очень весёлый.
Съёмочная группа решила вечером зайти в ресторан. Мест не было. Не пускали. Тогда Высоцкий, подумав, что имя поможет, постучал в окно, улыбнулся. Швейцар открыл дверь. Ударил его по лицу. И снова закрыл. Вот такая "народная любовь" бывает... Это многое говорит о времени.
Фильм, несмотря на все трудности, получился. Да какой! Он живой. В нём нет фальши. Ни в кадре, ни за кадром. И, может, именно поэтому он и живёт уже почти полвека. Потому что в нём — жизнь. Не образцовая. Не по инструкции. Но настоящая.
Каждое слово — с душой.
"С работы, например, иду — и вдруг замечаю, что вроде как не туда иду".
"А я всегда свободна. Со дня рождения".
"Просто убью её, тихую дурочку!"
"На лыжах с горки съехал — и четвёртый год женатый".
Вот за такие фразы и любим. Потому что это наши слова. Наша жизнь.
"Единственная" — не просто фильм. Это признание в любви. К женщине. К мужчине. К человеческой слабости. И к силе. К настоящему. К тем, кто умеет прощать. Или не может.
И каждый раз, когда включаешь его снова, думаешь: "Вот ведь, сняли-то — про нас. Как будто только вчера".