Мысли похожи на тугие спутанные клубки ниток, пролетающие со скоростью света сквозь сознание каждое мгновение. Кто-то их ищет, кто-то их боится. Кому-то они причиняют боль. Зацепиться за мысль — поймать фотон в пучке света, сфотографировать на плёнку нейронов, прожить ею, оголить ею свой нерв, чтобы прочувствовать. И вот этот стиснутый пространством, временем и скоростью комок ты берёшься бережно распутывать, разматывать в тончайшую нить, дабы не порвать. И когда это получается, чувствуешь, как она прошивает один из лоскутов вселенной. Ты начинаешь понимать вселенную, она разворачивается, обволакивает нейрон за нейроном, превращается в воду, течет вдоль позвоночника, пронизывая холодом, перетекая в ноги и руки. Она становится теплом, когда ты придаешь ей форму в мире материальном. Мысль материализуется, находясь вне времени и пространства, но являясь их связующей нитью.
Неизвестно, как мысль возникает в сознании человека. Может быть, это общий опыт эволюции вселенной, заключённый в подсознании каждого из нас. Может быть, её шепчут ангел и бес одновременно в правое и левое ухо. Это может объяснить нам противоречивость каждой из мысли. Мысль осязаема, но не контролируема. Её возможно заглушить только сотней других мыслей, искусственно вызванных из памяти, но уже знакомых, а значит, неинтересных. А новая мысль всегда требует развития, даже помимо воли, становясь навязчивой. Она вне воли. Мысль вытягивается в нити, из которых ткут материю, или создают рукотворные шедевры. Но это жертва, ибо нить мысли — это нить тутового шелкопряда, пожертвованная ради шёлка. Но у неё иное назначение. Она дается для совершенствования, ради превращения личинки в бабочку.
Мысль — это эволюция. Но разве мы становимся лучше? Разве мы улучшаем мир? Мы обволакиваем шёлковым коконом не личинки шелкопряда, мы заворачиваем в них мерзких червяков, и спустя некоторое время из кокона вырываются наружу рои пчёл, саранчи и тараканов. Пчёлы жалят в самое сердце, погибая, но оставляя своё жало там на всю жизнь. Тараканы разносят болезни, не говоря о чувстве отвращения, которое они вызывают. Саранча пожирает все добрые плоды нашего сердца, выращенные тяжким трудом земледелия. Мир заполнили насекомые, которые управляют нами, подчиняя своим жадным инстинктам. Потому что будь то бабочка, будь то саранча — они уже материальны, а ещё они живы и способны размножаться, легко проникая в сознание каждого человека, либо совершенствуя его, либо уничтожая, либо причиняя боль, либо подавляя.
Вот откуда у людей появляется страх перед мыслью. Вот откуда появляется боль — от нанесённых ими ран в самое сердце. Хорошо, если человек не позволяет дурной мысли материализоваться, подавляя всем существом. Но если он её высказал вслух, всё, она стала материальной, потому что слово материально. Живопись, одежда, здания, архитектура - тоже материализовавшиеся мысли, но они неживые, они оживают при помощи новых мыслей, которые они вызывают в тех, кто смотрит на них, отображённых в слове. А со слова началась жизнь, ведь в начале было слово. Вот почему на нас, поэтах, писателях, певцах огромная ответственность. Мы можем спасти мир красотой прекрасных совершенных бабочек, а можем уничтожить его нашествием саранчи.
Каждый, кто имеет дело со словом, испытывает боль оттого, что оно может нанести другим вред. А высказанное слово, как известно, уже не заберёшь обратно. Даже мысль о пережитом мгновении может стать как лекарством, так и ядом, потому что к ней не прилагается инструкции по применению. Когда она проникает в сознание человека, переживающего похожее мгновение, он начинает видеть в ней надежду, принимая опыт, переданный, а ещё, зачастую, и неправильно понятый, к себе. Но к лечению любого сердца нужно подходить индивидуально. Одного может спасти то, что другого убивает, и наоборот. Это как переливаемая раненому кровь. Нужно, чтобы у больного и спасающего его были совместимые группы крови. Иначе больной умрёт.
Даже одна мысль может быть двоякой. Мысль — это монета, подброшенная человеку. И он, как правило, видит и передает только какую-либо из её сторон. Признаться честно, я боюсь мыслей. Я сильно рискую, материализуя их в слова. У меня благие намерения. Но благими намерениями порой дорога приводит в ад. Нужно под каждым текстом писать «опасно для жизни» и «применять только по назначению врача», как пишут на пачке сигарет и упаковке с лекарством, снимая с себя тем самым всю ответственность. Но я всё равно чувствую ответственность. И неизвестно, чего я хочу больше — признания, то есть признания себя, или совершенствования мира. Также неизвестно, разочарование от чего сильнее — оттого, что задета моя гордость за то, что осталась не услышанной, или оттого, что, даже услышав меня, люди откажутся от совершенствования, от эволюции. Они всё равно будут гасить друг друга. Душить друг друга мыслями, своими или чужими. Потому что мысль чаще всего остается нитью, материализовавшейся в прочную шелковую удавку.
Мысль — мгновение, никогда более неповторимое. Развернутая мысль — снимок мимолетности, который можно разглядывать. Это - фотография, смотря на которую можно вспомнить что-то хорошее или плохое. Но мгновение уже пережито. Оно в прошлом. И с момента, когда снимок был сделан, многое изменилось. По нему нельзя судить о человеке в целом. Ведь мгновение — ничто по сравнению с жизнью, как и одна прожитая кем-то жизнь - ничто для вечности.
Человек не познаётся по одной только мысли. Потому что, пережив мгновение, он может посмотреть на монету, перевернув её, осмыслить и материализовать обратную её сторону. Это - ни плохо, ни хорошо. Ведь две стороны — единое целое. И пусть читатель выбирает сам, какую из сторон принимать. Нам всегда придется жить с мыслями, плохими и хорошими, выбирать между чёрным и белым, но душа, как и монета, всегда останется единым целым. И как не отсечёшь от себя её тёмную половину, так никогда не сможешь уберечь себя и других от страшных мыслей. Нужно все-таки стараться материализовать в слово лишь светлые и полезные мысли и надеяться на то, что они никому не причинят вреда, и никто не станет их использовать в корыстных и неправедных целях, что она не станет оружием против мира. Но наш мир тонет, он нуждается в спасении. А молчание его точно не спасет. А мысль — все-таки дает возможность стать совершеннее, позволяя нам надеяться на столь нужное спасение.
Так давайте постараемся заполнить мир чем-то прекрасным, а не причиняющими боль осами и всё пожирающей саранчой.
Март 2011 года