— Здравия желаю… — произнёс мужчина в военной форме, который стоял на пороге. Я узнал его сразу: это был капитан из нашей части. Он приехал с документами, чтобы уладить вопросы транспортировки и вручить сумму компенсации.
Мы прошли в комнату. Он увидел жену, сразу уважительно кивнул. Затем тихо сообщил, что часть берёт на себя расходы по доставке тела сына, и передал конверт:
— Это небольшая сумма, которую мы смогли выделить оперативно… Тридцати нет, двадцать восемь, но всё же. И примите мои соболезнования…
Я вздохнул, протянул руку, и в груди вдруг всколыхнулась благодарность вперемешку со стыдом: Почему я чувствую благодарность за то, что государство или часть всё же решили хоть как-то нам помочь? Ведь это наш ребёнок, мы потеряли его безвозвратно… Но всё равно в глазах воина я видел искреннее участие.
— Спасибо, — тихо сказал я. — Без вас мы б не справились…
Он кивнул, искоса глянул на жену, стоявшую молча у окна, и на дочек, которые сидели подле неё. Старшая всё время теребила в руках плюшевого медвежонка — подарок от брата на её день рождения. Вид этой картинки ломал мне сердце.
— Если что, звони. Мы поможем, чем сможем, — капитан сжал мне плечо, а затем добавил совсем тихо: — Мне жаль. Очень жаль…
Когда он ушёл, я стоял у окна и смотрел на улицу: там моросил мелкий дождик, люди пробегали по лужам, прятали лица под зонтами. Им было невдомёк, что в этом доме на втором этаже кто-то только что потерял целую вселенную в лице сына.
Я сжал конверт до хруста. Сумма, конечно, была каплей в море. И несмотря на это, я ловил себя на мысли, что готов благодарить любого, кто хоть на грамм облегчает моё бремя. Но мы-то понимали, что основные расходы только начинаются.
А за стеной жена тихо плакала, обнимая детей, и мне казалось, что наш дом провалился в вечный сумрак, где нет ни луча света.
И всё же нужно было собраться с духом и двигаться дальше.
Похороны прошли как в тумане. Всё было слишком быстро и слишком холодно. Кто-то из знакомых нес венок, кто-то сгорбленно шёл, глядя в землю. Родственники приговаривали рваным шёпотом, что такого не должно быть, что дети не должны умирать раньше родителей. Я чувствовал, как сводит челюсти от сдерживаемых слёз.
Когда гроб опустили в могилу, у меня потемнело в глазах. Я стоял, слушал, как приглушённо рыдают мои девочки. И в какой-то момент всё вокруг стало невыносимым: запах сырой земли, медленные движения людей, шелест ветра в ветвях деревьев…
Жена прислонилась ко мне:
— Надо заказать памятник, — выдавила она сквозь слёзы.
Я закрыл глаза, стараясь не разрыдаться на людях. Пообещал себе, что сделаю всё возможное, чтобы ему было достойное место упокоения. Ведь мы не могли оставить всё как попало: весной следовало установить памятник, оградку… Но откуда взять деньги?
Вечером мы сидели за столом: я, жена, бабушка, несколько близких родственников. Вокруг накрыли поминальный ужин, но никто почти не ел. Лишь кто-то резал хлеб, кто-то наливал чай. В комнате воняло палёными свечами и горечью утраты.
Я уткнулся глазами в стену, на которой была фотография сына, — он смеялся, сидя на диване в обнимку со своими сёстрами. Мне показалось, будто он упрекает меня за мою беспомощность.
— Может, взять кредит? — предложил дядя, который приехал из другого города.
Я сжал кулаки:
— У нас уже кредит… на ремонт и на кое-какие долги… Я не знаю, дадут ли ещё.
— Надо спрашивать, — тихо включилась жена. — Нужно же как-то…
— Я понимаю. Но… мы ведь и так по уши в долгах: я зарабатываю пятнадцать тысяч, супруг — двадцать две, иногда двадцать пять, если премию дадут. И из этой суммы надо кормить двоих девочек, платить ежемесячные взносы, садик…
Я почувствовал, как комок злости и обиды накатывает на горло. Не было сил даже ругаться, меня просто точила изнутри безысходность. Понемногу я начинал осознавать, что придётся просить помощи у всех, кто хоть что-то может дать. И это душило мою гордость.
Несколько тягостных минут мы сидели молча, слушая, как тикают часы. И вдруг в коридоре раздался звонок мобильного.
Я встал, подошёл, взял телефон. На экране был неизвестный номер.
— Да?
— Это товарищ из части, — услышал я знакомый голос, хотя не сразу понял, чей именно. — Слушай, мы тут все узнали. Собираем тебе немного деньгами, может, на памятник хоть как-то накопится… Я сейчас тебе переведу, реквизиты есть.
У меня по щекам текли слёзы, хотя я держал трубку с трясущейся рукой:
— Спасибо… огромное спасибо…
— Не благодари. Мы все люди, понимаем, какая это беда. Держись, — в голосе слышалась искренняя боль.
Когда я положил трубку, родственники смотрели на меня вопросительно. Я ничего не сказал, лишь тяжело выдохнул и почувствовал, что внутри всё разрывается от признательности смешанной с отчаянием. Эти несколько тысяч, которые собрали сослуживцы, конечно, не решат всех проблем, но это человеческое участие давало надежду, что мы не одни.
В тот момент жена тихо вышла из-за стола, подошла ко мне. Мы переглянулись. И вдруг поняли, что нам предстоит непростой путь, а впереди — ещё множество испытаний.
Спустя неделю я вернулся на службу в Наро-Фоминск. Командир вызвал меня к себе в кабинет. На стенах висели форменные плакаты, автомат на подставке, флаги. Солнечный свет пробивался сквозь жалюзи. Я сел на жёсткий стул, ощущая слабость.
— Примите мои соболезнования ещё раз, — сказал командир вполголоса и задумчиво сложил руки на столе. — Вы держитесь?
— Да, стараюсь… — ответил я.
— Я хотел вам сказать, что наша часть сделала всё, что могла, — он откинулся на спинку кресла и медленно вздохнул. — Но ведь вы понимаете, официальных выплат по закону нет, так как ваш сын не был при части. Я… только хотел, чтоб вы это понимали, — сказал он с горечью.
— Понимаю, товарищ майор.
Он провёл рукой по подбородку:
— Если у вас вдруг будут проблемы, обращайтесь. Но, честно говоря, я не уверен, что мы ещё что-то сможем…
Я кивнул, стараясь справиться с пронзительной болью, которая вновь всколыхнулась. На миг мне захотелось закричать: “Проблемы? Да у меня теперь вся жизнь — одна сплошная проблема. Мой сын умер!” Но я лишь опустил глаза и молчал.
— Ладно, приступайте к службе, отдыхайте, если надо. И держитесь, — добавил он.
Я вышел в коридор, чувствуя, что внутри продолжает разрастаться пропасть горя, и всё вокруг напоминает о том, как всё неумолимо в этом мире.
А потом меня встретил на плацу Сергей, тот самый, кто видел меня бледным в день, когда всё это началось.
— Ну что, как ты? — спросил он, осторожно заглядывая мне в глаза.
— Да… никак, — я пожал плечами. — Надо жить, работа же, семья… Всё за мной.
— Может, сходим в столовую? Ты ел сегодня?
— Нет, аппетита нет, — пробормотал я. Но он всё же затащил меня, буквально под локоть.
В столовой стоял тяжёлый запах варёной капусты, столы были заставлены жестяными подносами, по стенам кое-где трескалась краска. Солдаты сновали туда-сюда. Сергей поставил передо мной тарелку супа.
— Хоть пару ложек съешь, не валяй дурака…
Я взял ложку, отхлебнул бульон. Слезы, подлые, подкатили к горлу. Я вспомнил, как сын любил горячий суп с вермишелью, крошил туда хлеб и смеялся, когда крошки расползались в тарелке.
— Я с ума схожу от мысли, что его больше нет, — сказал я вдруг вслух, не стесняясь, что кто-то может услышать.
Сергей не стал меня уговаривать держаться, не говорил банальных “Всё пройдёт”. Он просто сел рядом, и мы молчали. Люди в форме проходили мимо, кто-то кидал на меня взгляды. Может, уже все знали…
Мне хотелось выть. Но я загнал в себя эту боль и сделал очередной глоток супа. Однако внутри понимал, что возврата нет. Нам с женой предстоит выплачивать долги за похороны, а скоро ведь ещё дочку нужно будет отправлять в первый класс. Нужно форму купить, канцелярские принадлежности… У нас же каждая копейка на счету.
И вдруг я ощутил, что от одной мысли о будущем у меня перехватывает дыхание.
Через пару дней меня отпустили в краткосрочный отпуск — навести порядок дома, разобраться с накопившимися заботами. Я вернулся к жене и девочкам. В квартире царил смутный хаос: на полу валялись детские игрушки, в коридоре стояли неразобранные коробки, оставшиеся после нашего последнего переезда. Младшая дочка бегала по комнате, прижимая к груди плюшевого зайца, а средняя исподлобья наблюдала за ней.
— Пап, — тихо сказала средняя, глядя, как я разуваюсь, — а у меня выпускной в садике… Ты… придёшь?
У меня сжалось сердце. Как мог я забыть про её выпускной?
— Конечно, приду, ласточка моя, — я присел на корточки и обнял её. Девочка прижалась ко мне, в глубине её глаз читалось что-то похожее на обиду и испуг.
— Она всё время боится, что мы теперь не будем обращать на неё внимания, — шёпотом сказала жена, подходя ко мне. — Смерть брата её напугала…
— Понимаю, — я поднялся. — Как вы тут вообще?
— Да стараемся… — она провела рукой по волосам. Я заметил, как она похудела: скулы выступили, глаза ввалились. — Слушай, нам на выпускной нужно платье, ещё подарки воспитателям… но денег у нас нет.
Я кивнул, смутно соображая, откуда взять средства? Перед глазами замаячили счета, кредиты, долги. А ведь осенью дочка в первый класс пойдёт, ей форма нужна, обувь, рюкзак… Ещё младшей садик оплачивать. Плюс ежемесячные взносы за всё, что мы уже заняли, плюс еда, коммуналка…
В тот же вечер мы сидели в гостиной и подсчитывали, какая сумма у нас в распоряжении. Сбились раз сто, так как ничего не сходилось. В карманах — жалкие крохи, в банке — беспощадные проценты. Я видел, как жена устало потирает лоб.
— У нас же не останется даже на продукты, если сейчас купить всё детям, — сказала она.
Я в ответ задумчиво смотрел на телефон. С одной стороны, гордость не давала покоя: Прошение о помощи? Это же унизительно… С другой стороны, нам физически не за что поставить памятник сыну весной. И даже “закопаться” в долгах дальше было страшно.
— Может, стоит обратиться к людям… с просьбой? — я сказал это, выдавливая слова, как горькую пилюлю.
— Да… — жена опустила глаза. — Я тоже об этом думала. Ведь сами мы не тянем. Я выйду на работу, тебе служба много не даёт...
Я потер лицо ладонью. Весь мир вдруг показался огромным и бесчеловечным, а мы — как маленькие загнанные зверьки, которым некуда бежать. Но ради детей, ради памяти о сыне, ради наших девочек — я готов был переступить через свою гордость.
Младшая тем временем забралась ко мне на колени. Она трогательно прильнула к моей груди и спросила:
— Пап, а когда братик вернётся?
Я замер. Почувствовал, как жена судорожно выдохнула. Мы пока не находили верных слов, чтобы объяснить ей окончательно, что братик никогда не вернётся. Ощущение бессилия вновь прокололо меня насквозь.
Пару недель мы составляли обращения во всякие фонды, но все отвечали стандартное: “К сожалению, ваш случай не подпадает под…”, “Мы не оказываем материальной поддержки в подобных ситуациях…” И так далее. Мы были на грани отчаяния.
Средняя дочка с блестящими глазами убеждала меня прийти на её выпускной. Я не мог ей отказать, но каково было наблюдать чужих детей, радующихся, поющих песенки, в нарядных костюмчиках.
Вечером после выпускного мы вернулись домой. На столе грустно лежала стопка конвертов — счета, напоминания о долгах. Я бросил их в сторону, потому что не было сил. В голове звенела пустота, и я не понимал, как жить дальше.
Жена смотрела на меня, ожидая каких-то решений. Старшая дочь, вернувшись из школы, жаловалась, что ей нужны новые тетрадки и спортивная форма. Младшая просила новые карандаши, ведь в садике поделки делать. И у всех нас в груди жила неизбывная боль, которую ничто не могло унять.
Ночью я не мог уснуть, ворочался, слушая дыхание жены. В один момент я тихо встал, прошёл на кухню и достал из шкафа фотографии сына. Раскладывая их на столе, я поймал себя на мысли, что улыбаюсь сквозь слёзы: вот он строит гримасы, вот катается на санках, вот дует на свечи на день рождения…
— Чему ты улыбаешься? — вдруг послышался за спиной тихий голос жены. Она стояла в дверном проёме, укрытая пледом.
— Смотрю на него… Знаешь, мне кажется, он бы не хотел, чтобы мы так страдали, — я вытер слёзы тыльной стороной ладони. — Он был весёлым, любил шутить.
Она тихо подошла, села рядом. Мы перебирали фото, вспоминая его смешные фразы. И в этой тишине я осознал, что если мы сейчас не примем помощь, если не протянем руку к людям, если не крикнем о том, как нам тяжело, мы просто утонем в этих долгах, в этой беде. Ведь нам надо и дочерей растить.
Я откинулся на спинку стула и устало прикрыл глаза. Где-то за окном скреблась ветка о стекло, словно испытывая, не сломалась ли наша воля. Но мы обязаны держаться. Ради сына. Ради дочек.
На следующий день мы с женой составили короткое обращение и опубликовали его в соцсетях, рассказав знакомым и соседям, что у нас случилось горе и что нам нужна помощь, чтобы погасить часть долгов и поставить памятник сыну. Я чувствовал себя отвратительно: гордость кричала, что это неправильно, что нельзя просить. Но в то же время я понимал, что другого выхода нет.
Реакция была разной. Кто-то писал слова поддержки, кто-то перечислял маленькие суммы. Но нашлись и злые языки, которые говорили, что мы якобы преувеличиваем, что могилу можно сделать скромно. Эти комментарии были как соль на рану.
Вечером в дверь позвонила соседка, тётя Валя, женщина лет пятидесяти. Она жила этажом ниже.
— Я тут узнала… Всякое бывает… Держите, — и протянула жене свёрток с деньгами.
— Да вы что… мы же не можем взять… — начала жена.
— Берите, — твёрдо сказала тётя Валя. — У меня у самой когда-то горе было, знаю, что это. Не отвергайте помощь, иначе люди решат, что вам она не нужна.
Жена разрыдалась прямо на пороге, а соседка обняла её. С какой-то благодарностью и стыдом мы смотрели на эти несколько купюр. Для кого-то, может, сумма и незначительная, но для нас — спасение.
Под вечер старшая дочь подкралась ко мне и сказала:
— Пап… а правда, нам помогут?
Я кивнул, закусив губу:
— Люди добрые найдутся… Помогут, кто чем может.
Дочка вздохнула и добавила еле слышно:
— А если не найдутся?
И я снова почувствовал, как внутри всё сжимается, ведь я не мог быть на сто процентов уверенным.
Ночью мне позвонил Сергей. Голос был тихий и взволнованный:
— Слушай, дружище, я тут поспрашивал по своим друзьям… Не буду обещать золотых гор, но кое-что собрали. Я тебе переведу. Не гордись, друг, бери.
Я хотел сказать что-нибудь шутливое, чтобы разрядить обстановку, но слова не шли. Лишь пробормотал:
— Спасибо… правда, спасибо.
Повесив трубку, я вдруг понял, что чувствую — не просто благодарность, а теплоту, исходящую от людей. Мы ведь все люди, мы не машины. И когда нам плохо, единственное, что нас поддерживает, — это руки, протянутые друг к другу.
Утром я пошёл на работу (у меня дневная смена по контракту в части), по дороге заглянул на почту проверить, не пришли ли новые счета. И там, прямо у входа, меня остановил пожилой мужчина в форме, видно, ветеран.
— Ты тот самый парень, что сына похоронил? — спросил он серьёзным голосом.
— Да… — растерянно ответил я.
— Держи, сынок, — он достал из кармана небольшой бумажный пакет. — Я тоже терял близкого человека. Знаю, что это такое.
Я оторопело взял пакет и судорожно сжал его в руках. Мне хотелось расплакаться, хотелось обнять этого незнакомого человека. Но я лишь смог выдавить:
— Спасибо… спасибо вам…
Весь день я ходил под впечатлением от этой встречи. Порой жизнь бывает настолько жестока, что кажется, никто не поможет. А потом вдруг появляются люди, которые возвращают веру в добро.
Но вечером дома меня ждал ещё один разговор. Жена сидела на кухне, дочки укладывались спать. Она смотрела в список расходов.
— Всё, что мы сейчас собрали, — начала она, — уйдёт на погашение части долгов за похороны. И на выпускной мы кое-как выкроили… но к весне нужно будет ставить памятник и оградку. Мы пока даже приблизительно не знаем, сколько это всё будет стоить.
Я тяжело сел на стул.
— Прикинем варианты подешевле… Может, памятник попроще, оградку низкую… Лишь бы не в долг.
Она встрепенулась, в её глазах появилось отчаяние:
— Но ведь хочется, чтобы у нашего сына было всё достойно! Не хочется ставить ему дешёвый камешек, как будто мы к нему без уважения.
Я промолчал, чувствуя, как подступает та же вина. И тут жена треснула кулаком по столу, выдохнула.
— Извини, — сказала она, — я не хотела грубо. Просто… безысходность. Хочется, чтобы его могилка была ухожена… Понимаешь?
— Понимаю. Но ведь и дочерей нужно растить. Старшая пошла в школу, у средней — садик… Их одежда, еда, праздники. Мы не можем всё потратить только на могилу.
Жена зажмурилась, по щеке скатилась слеза.
— Я знаю, — прошептала она. — Господи, как всё несправедливо…
Она встала, подошла ко мне, прижалась лбом к моему плечу. Мне казалось, мы оба балансируем на грани, как канатоходцы над пропастью. Одно неверное движение — и полетишь вниз, где нет опоры. Но ведь рядом наши дети… Значит, нет права упасть.
А на душе росло ощущение, что без помощи нам никак не справиться.
Спустя ещё месяц я сидел вечером в гостиной, дочки уже спали. Жена рылась в интернете в поисках подработки — искала что угодно: от фриланса до пошива на дому. А я рассматривал распечатанные формы памятников, которые мы нашли в местной мастерской. Цены кусались.
— Может, поищем подальше, где дешевле? — предложил я.
Жена взглянула на меня устало:
— Дешевле не значит лучше, но… давай поищем.
Тут же вспомнились слова моего командира, что официально мы ничего не получим. Вспомнилось, как сослуживцы пытались помочь. Но всё это — капля в море.
Я прокручивал в голове все варианты. И вдруг вспомнил о двоюродном брате жены, который уехал жить за границу. Может, у него попросим? Но наша гордость противилась просить ещё и у родственников, которые давно отдалились от нас.
Раздался стук в дверь. Мы переглянулись — кто может быть так поздно?
Открыв, я увидел соседа по площадке. Он спросил, можно ли войти, и прошёл на кухню. Мы предложили ему чаю. Он помялся, потёр ладони.
— Я вообще по делу, — сказал он, покашляв. — Мы тут с соседями посоветовались, хотим вам устроить что-то вроде сбора средств. Знаем, что у вас беда, сын умер… Соболезнуем.
Мы с женой растерянно посмотрели друг на друга. Я не знал, что сказать. Ноги подкосились от переполнявших чувств.
— Мы подумаем, конечно… — тихо пробормотал я.
— Да вы не смущайтесь, — кивнул сосед. — Сами всё организуем, попросим у людей, кто сколько может. Вы уж не отказывайтесь, раз вам действительно надо.
Когда он ушёл, мы остались сидеть в тишине. В груди боролись гордость и благодарность. Но где-то в глубине души я понял: сейчас не время поддаваться гордости, сейчас нужно спасать нашу семью.
А в голове стучало: А что, если все эти усилия всё равно окажутся недостаточными?
Ночь выдалась тревожной, я так и не сомкнул глаз. С рассветом собирался на службу, а в мыслях крутились судьбоносные вопросы: Сможем ли мы расплатиться с долгами? Хватит ли на памятник? Когда у нас появится возможность жить без этого удушающего чувства вины за то, что не можем достойно проводить сына в последний путь?
По дороге я зашёл в магазин купить хлеба. Денег оставалось буквально на самое необходимое. Касса, тележки, запах свежеиспечённых булочек, шум покупателей — всё окружало меня, но я не чувствовал вкуса жизни. Я думал о том, что скоро надо будет платить за садик, за школу, за коммуналку… Где взять лишнюю копейку?
В части я заступил на дежурство. Весь день прошёл, как в смутном сне: посты, инструктажи, короткие беседы с сослуживцами. Вечером, когда я уже собирался на выход, меня нагнал Сергей:
— Эй, погоди. Я тут собрал у ребят по чуть-чуть. Вот… — он сунул мне конверт. — Понимаю, что это немного, но всё же.
Слёзы подступили к глазам. Я поблагодарил его, и на душе в который раз возникло чувство, что мир не без добрых людей.
Но когда я вернулся домой, жена показала мне очередную квитанцию. Сумма долга выросла из-за штрафов и просрочек. Она смотрела на меня отчаянно:
— Что теперь?
Я обнял её, пытаясь внушить спокойствие, которого сам не ощущал. А за спиной слышались тихие шаги дочек, которые не могли уснуть, боясь, что родители опять плачут в другой комнате. Мне хотелось закрыть глаза и очутиться в мире, где наш сын жив, где мы спокойно растим трёх детей, и у нас нет всех этих горьких проблем.
Но я знал, что бежать некуда. Нужно жить здесь и сейчас. Просить помощи, где только возможно. И продолжать сражаться за возможность поставить сыну достойный памятник — чтобы хоть так выразить ему нашу любовь.
Время неумолимо шло. Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Девочки росли, супруга вышла на работу (она трудится на местном предприятии, в лучшем случае получая около двадцати двух — двадцати пяти тысяч). Я бегал между семьёй и частью, а жена старалась подрабатывать по вечерам, чтобы покрывать хоть какую-то часть долгов.
Иногда ночью я просыпался в холодном поту, мне снилось, что сын зовёт меня издалека, машет рукой и смеётся, а я не могу к нему подойти. Просыпался с криком, метался по тёмной квартире. Жена просыпалась тоже, обнимала меня. Мы лежали рядом, слушая, как дыхание младшей дочки становится ровным во сне. И понимали, что завтра всё повторится: долги, заботы, работа… и непрожитое горе, которое никогда не отпустит нас до конца.
В один из таких вечеров я написал обращение, коротко и по делу: о том, как мы потеряли сына, какие у нас обстоятельства, почему не можем рассчитывать на государственные выплаты, и как нам нужна помощь, чтобы поставить памятник весной. В конце приписал: “Будем рады любой поддержке. Спаси вас Господь”. Включил смирение и понимание, что бояться стыда уже глупо.
Наутро я разместил это обращение на форуме, где сидели наши сослуживцы, а потом расшарил среди знакомых. Жене дал почитать, она молча кивнула, не найдя сил комментировать. Я видел, как ей больно вновь ворошить эту историю.
Вскоре мы получили сообщения от людей, которые были готовы помочь. Маленькие суммы, пятьсот рублей, тысяча… Кто-то переводил больше. Но главное — мы почувствовали, что боль многих не оставила равнодушными.
И в один день, сидя вечером на кухне, жена подсчитала на листочке:
— У нас есть уже почти нужная сумма, чтобы заказать недорогой памятник. Останется только оградка…
Я посмотрел на неё с облегчением, хоть и понимал, что до полной ясности ещё далеко. И вдруг младшая дочка, услышав наш разговор, спросила:
— Памятник — это чтобы братик вернулся?
Мне защемило сердце.
— Нет, котёнок, он не вернётся. Это чтобы его место было красивым, чтобы мы могли приходить туда и вспоминать его.
Дочка кивнула, но в глазах её была детская непонимающая грусть. Я вздохнул, поймал взгляд жены. Мы читали в глазах друг друга одну и ту же мысль: Мы сделаем всё, чтобы наш сын не был забыт.
И всё же оставалась тревога: хватит ли нам собранных средств не только на памятник, но и на то, чтобы жить дальше, не погрязнув в долгах? Мы, конечно, продолжали отдавать часть денег кредитору, но проценты были беспощадны. Зарплата супруга едва покрывала счета и еду, моя выходила ещё меньше.
Люди продолжали откликаться, кто-то помогал вещами для дочек, кто-то просто звонил поддержать словом. Но стоило ли рассчитывать, что всё разрешится легко?
Как-то вечером, когда дети уже легли, мы с женой сидели на диване, обнявшись. В телевизоре шли какие-то новости, до которых нам не было никакого дела. Я закрывал глаза и представлял лицо сына. Хотелось верить, что он бы нас простил за то, что мы не смогли… не уберегли.
— Я надеюсь, что к весне мы сможем всё установить, — прошептала жена, вглядываясь куда-то в пустоту комнаты. — А потом, может, жизнь как-то пойдёт дальше…