Он нашел её сережку в трещине дивана. Маленький чёрный жемчуг, как слеза. Марк зажал его в кулаке, ощущая, как края впиваются в кожу. Лика всегда теряла вещи. Но возвращалась за ними. Всегда.
Дверь захлопнулась. В прихожей пахло дождём и её духами — тяжёлыми, как проклятье.
— Марк? — её голос прорезал тишину, словно лезвие по старому шраму.
Он не ответил. Пятый раз за год. Пятый «последний раз».
Она вошла в гостиную, оставляя мокрые следы на паркете. Всегда без спроса. Всегда — в его 3 часа ночи.
— Я соскучилась, — Лика бросила мокрый плащ на люстру. Капли забарабанили по столу. — Ты же знаешь, я не умею одна.
Он знал. Знает. Будет знать, даже когда её давно не станет. Лика садилась на подоконник, закуривая сигарету. Точно так же — правой ногой под себя, левой качая в такт несуществующей мелодии — как тогда, десять лет назад. Когда они встретились. Когда он впервые понял, что любовь пахнет пеплом и безумием.
— Ты снова с ним? — спросил Марк, глядя, как пепел падает на его любимую книгу. Тот самый томик Бродского, который она подарила. И который теперь прожжён в трёх местах.
— С кем? — она прищурилась, выпуская дым кольцами. — А, с Серёжей? Нет. Он... скучный.
Она встала, подошла вплотную. Её пальцы — холодные, с чёрным лаком — впились в его волосы.
— Ты же не прогонишь меня? — губы Лики коснулись уха. — Ты единственный, кто по-настоящему меня любит.
Его тело отозвалось раньше разума. Всегда так. Руки сами обвили её талию, нос уткнулся в впадину между ключицами. Здесь пахло чужим одеколоном. Неважно. Она дышала. Его Лика.
— Зачем ты это делаешь? — прошептал он, когда она отвела его на кровать. Старая пружина скрипнула знакомо.
— Потому что ты позволяешь, — она расстегнула пуговицу на его рубашке, оставив царапину ногтем.
Утром она исчезла. Как всегда. Забрала жемчужную серёжку, забытую вчера. Оставила окурок в чашке от кофе. Марк поднял его — фильтр был обкусан, точно так же, как в их первую ночь.
«Ты мой», — сказала она тогда. И он поверил.
Телефон завибрировал. Неизвестный номер. Он знал, что это она. Всегда она.
— Марк, я в аэропорту, — голос Лики перекрывал гул самолётов. — Он предложил руку и сердце. Представляешь?
Он сжал трубку так, что пальцы побелели.
— И что ты ответила?
— Что мне нужно время. — Она засмеялась. — Купи мне те бирюзовые серёжки из Tiffany. Те, что я показывала.
Он купил. Потому что через неделю она пришла с синяком под глазом.
— Он ударил тебя? — Марк потянулся к её лицу, но она отстранилась.
— Это я упала. — Лика закурила, глядя в окно. — Он... не ты.
Он знал, что это ложь. Знает. Но когда она разделась, показав фиолетовый след на ребре, он прижал губы к синяку. Солёный. Горький. Её.
— Почему ты всегда возвращаешься? — спросил он позже, когда она рылась в его холодильнике.
Она лишь усмехнулась, откусывая от яблока. Помада оставила кровавый след на белой мякоти.
В ту ночь она разбила вазу. Ту самую, что он купил в Икеа, чтобы она чувствовала себя «как дома».
— Чёрт! — Лика засмеялась, подбирая осколки. — Ты же купишь новую?
Кровь текла по её пальцу. Он взял её руку, высосал каплю.
— Не надо новой.
Он собрал осколки в коробку. Как собирал обломки их отношений после каждого её ухода.
Сегодня утром она не взяла серёжки.
— Дорогая? — крикнул он в пустую ванную. Молчание ответило ему каплей из крана. Тик. Тик. Тик.
На столе лежала записка:
«Спасибо за всё. Он сделал предложение. Настоящее, не то, что твоё.»
Марк включил газовую плиту. Положил записку на конфорку. Смотрел, как буквы сворачиваются в чёрные бабочки.
Телефон завибрировал. Неизвестный номер.
— Алло? — его голос дрогнул.
— Марк, это я. Ты... — шум ветра, потом рыдание. — Он избил меня. Мне... мне не к кому идти...
Он уже натягивал куртку, когда заметил: жемчужная серёжка снова лежала на полу. Чёрная, как её душа.
Ты — моя самая дорогая ошибка. И я заплачу за тебя любую цену.
Он вышел, хлопнув дверью. На столе догорала записка. От слов остались лишь пепельные завитки.