Предыдущая статья:
Для западного человека Япония часто представляется парадоксальной и нелогичной страной. В нашем сознании существует несколько образов японцев, навеянных фильмами или книгами. Некоторые из них демонстрируют собой взаимоисключающие (на первый взгляд) качества. Например:«Японцы - страшные традиционалисты и ретрограды, держащиеся за свои традиции мертвой хваткой». Но тут же: «Япония – страна передовых технологий, находящаяся на острие прогресса». И тот и другой образ можно подкрепить массой примеров. И у западного человека возникает конфликт. Так все-таки, это страна самураев и гейш, или святящихся неоном небоскребов, аниме и сенкайсенов (скоростные поезда)? Это противоречие обескураживает человека западного ума.
Дальше я буду приводить свои мысли и цитаты из статьи В.П.Мазурика, который очень помог мне разобраться в этих парадоксах
«Все, кто общался с японцами, знают, что у них нет комплексов. Они в любой профессиональной сфере использую все, что работает. Начиная от приспособлений каменного века, заканчивая компьютером. Пока это работает, они используют это. У них нет разделения новое-старое. Все идет в дело. Это не дуальная культура. Там нет напряженного противопоставления высокого - низкому, телесного - духовному, старого - новому. У японцев в искусстве никогда не было внутренних "разборок" в нашем стиле между традиционалистами и авангардистами. Они просто не понимают, в чем противопоставление. Это элементы одной целой системы. Поэтому, когда заходишь в японский музей, испытываешь некий шок. Рядом спокойно соседствуют экспонаты эпохи Нара и китч - невероятный, размалеванный - в стиле Энди Уорхола.
Если перетряхивать чай удобно с помощью электрического приспособления, значит это делают. Но при этом до конца машинам процесс приготовления чая не доверят никогда. Рядом всегда стоит человек. И в конечном итоге, экспертные оценки, последний штрих всегда - за ощущениями пальцев, глаз и носа мастера. Потому, повторяю, никаких противоречий здесь нет».
Это очень интересное качество, которое трудно разрешимо в нашей системе координат. Как человек не может одновременно смотреть и назад, и вперед.
Одной из типичных исторических моделей поведения японцев является очень жесткая опора на свои традиции, но наряду с этим удивительно быстрое «впитывание» чужой культуры. В недавней истории Японии было две подобных ситуации. Обе они были результатом военных поражений Японии, и обе имели одну и туже внутреннюю логику развития. В середине XIX века, после почти двухсот лет затворничества, пушки командора Перри заставили Японцев открыть свои порты для иностранцев. Японцы попытались дать отпор, но быстро поняли, что противник им не по зубам. Но обычная схема: «вскрытие» страны – открытие неравноценной торговли – экономическая колонизация страны, который европейские страны следовали множество раз, здесь дал сбой. Японцы поняли, что правила изменилась, и играть по старым правилам нельзя. Значит надо выигрывать по правилам новым! Япония стремительно менялась, впитывая технологии запада, которых была лишена в рамках «старого» мира. И вот, через 50 лет после «открытия» миру, эта еще вчера феодальная страна бьется наравне с гигантской Российской империей! А еще через пару десятков лет захватывает половину Китая и Индокитая!
После тяжелейшего поражения во Второй Мировой войне разрушенная страна лежит на лопатках. Ей запрещают иметь собственную армию, города лежат в руинах. С лица земли были стерты целые города, и не только Хиросима и Нагасаки. Целые армады «летающих крепостей» B-29 в последние годы войны совершали налеты на Токио, Нагою, Кобе, Осаку, во время которых погибли сотни тысяч мирных жителей!
И вот после всего этого Япония всего за 20 лет становится капитаном «Западного» мира (западного в советском понимании). Как такое возможно? Неужели все самураи, для которых слово честь еще что-то значит, погибли на Окинаве и Ивадзиме, в джунглях Гвадалканала и водах атолла Мидуэй?
Жесткая структурированная Япония прогнулась под давлением, которое не смогла выдержать, и приняла новые правила жизни. Но как только правила игры сменились, вместо сепаратизма и партизанщины японцы, словно, сказали себе: «Да, мы проиграли. И наш противник сейчас слишком силен, так что мы не сможем нанести ему достаточный урон, даже ценой своей жизни. Значит, надо воспользоваться новыми правилами и получить от текущего положения максимум выгоды, а сатисфакции мы потребуем тогда, когда наступит время».
Эта кажущаяся непоследовательность нам непонятна. Мы видим в этом некое предательство, приспособленчество, беспринципность. Где же самурайская непреклонность? Где же "в ситуации или/ или всегда выбирай смерть?"
Но для японца в этом нет противоречия. Здесь мы переходим к еще одной удивительной аксиоме Японии.
«Всему свое место и время». Русский человек всегда имел тягу к универсализму. К единым правилам, которых он придерживался и со своими, и с чужими. Это стало своеобразным инструментов для интеграции иноземцев в русскую орбиту. Скажем так, имперским движком. Если почитать историю освоения Сибири и Дальнего Востока, то взаимоотношения с чукчами, коряками, камчадалами, тувинцами, ненцами и прочими народами были всегда на паритетной основе. Народы присоединялись либо, видя в «длинноносых» защиту от соседей, как юкагиры или буряты, либо как торгового партнера, от которого можно получить выгоды, много большие, чем от войны с ним. Да, были войны (с чукчами воевали почти 100 лет), были эксцессы, когда местный воевода или казачий атаман начинал жестоко давить местное население на вверенной ему территории, но когда информация о произволе достигала столицы, жестокость пресекали и пытались замириться с местными.
Русский менталитет требует универсализма, общих правил поведения. Русский ли перед тобой, чукча или татарин.
У японцев это понимание иное. Для них не существует единого кодекса поведения. Это не значит, что у них нет правил. Напротив, их очень много. Но они могут отличаться в зависимости от места и времени.
Именно поэтому, в определенной сфере жизни они являются ужасными ретроградами и традиционалистами, так как кодекс в этой сфере предписывает быть именно такими. Но при этом в иной сфере они могут совершенно без зазрения совести подражать «иным», впитывая всё чужое. Такая своеобразная мультивселенная.
Приведу несколько выдержек из сборника "Сакура и Дуб" Всеволода Овчинникова, раскрывающих всю полноту принципа «всему свое место».
«Всему свое место» — эти слова можно назвать девизом японцев, ключом к пониманию многих сильных и слабых сторон их национального характера. Девиз этот воплощает в себе, во-первых, своеобразную теорию относительности применительно к морали; а во-вторых, утверждает субординацию как незыблемый, абсолютный закон семейной и общественной жизни.
Японцы избегают судить о поступках и характере человека в целом, а делят его поведение на изолированные области, в каждой из которых как бы существуют свои законы, собственный моральный кодекс. Вот излюбленное сравнение, которое они приводят на этот счет:
— Нельзя утверждать, что ехать на автомашине по правой стороне улицы всегда правильно, а по левой — всегда ошибочно. Дело лишь в правилах уличного движения, которые в Токио и Москве различны.
Японцам несвойственно обвинять человека в том, что он не прав вообще. В их суждениях прежде всего четко обозначается область, в которой он совершил ту или иную погрешность, то есть нарушил предписанные для данной области правила. Универсальных мерок не существует: поведение, допустимое в одном случае, не может быть оправдано в другом.
Вместо того чтобы делить поступки на правильные и неправильные, японец оценивает их как подобающие и неподобающие: «Всему свое место».
Второе значение этого девиза также дает о себе знать на каждом шагу. Когда несколько японцев собираются у стола, все они точно знают, кто где должен сесть: кто у ниши с картиной, то есть на самом почетном месте, кто по левую руку от него, кто еще левее и, кто, наконец, у входа. Любая попытка проявить тут какой-то демократизм вызовет лишь всеобщее смятение — ведь тогда никто из присутствующих не будет знать, что ему делать. (Именно это происходит, когда заезжий иностранец, желая прослыть скромным, упрямо отказывается от предназначенного ему места.)
Когда японец говорит о неразберихе, он выражает ее словами: «ни старшего, ни младшего». Без четкой субординации он не мыслит себе гармонии общественных отношений.
Несмотря на всю свою модернизацию, Япония до сих пор в немалой степени остается иерархическим обществом. Каждый контакт, в который вступают между собой люди, тут же указывает на род и степень социальной дистанции между ними. Не только обращения, но и местоимения: я, ты, он и даже глаголы, обозначающие простейшие житейские действия, в разных случаях звучат по-разному.
Японская домохозяйка ежедневно обменивается бесчисленным количеством церемонных приветствий и пустопорожних фраз о погоде с разносчиками и мелкими торговцами, которые, как правило, живут тут же, по соседству, в задних комнатах или на вторых этажах своих лавочек. Но домохозяйка, которая знакома с этими людьми много лет (нередко — с детства) и которая общается с ними буквально каждый день, не знает не только их имен, но даже фамилий.
Овощи ей приносит зеленщик-сан, рыбу — рыбник-сан. Когда нужно подстричь куст азалий перед крыльцом, приглашается садовник-сан. Если сломался телевизор «Мацусита», звонят Мацусита-сан (разумеется, не президенту крупнейшего электротехнического концерна, а владельцу соседней лавочки, торгующей изделиями этой фирмы, у которого и был приобретен телевизор).
Чем же объяснить, что, несмотря на присущую японцам учтивость, доныне есть люди, которые вынуждены всю жизнь оставаться безымянными для других? Это наследие феодальных времен, когда японское общество строго делилось на четыре сословия: воины, земледельцы, ремесленники, торговцы.
Носить фамилии (и, следовательно, и родовые гербы на кимоно) могли тогда лишь воины. Торговцы же, как самое низкое среди последующих трех сословий, то есть среди простолюдинов, оказались даже и без имен. К ним было предписано обращаться по названию их дела.
Домохозяйка называет теперь своего соседа Мэйдзи-сан вместо молочник-сан не потому, что сословные пережитки наконец утратили силу, а потому, что знакомому лавочнику пришлось сменить вывеску и пойти в кабалу к фирме «Мэйдзи», которая монополизировала торговлю молоком.
На протяжении столетий сословные разграничения дополнялись в Японии подробнейшей регламентацией быта. Одежда, которую человек мог носить, пища, которую он мог есть, размеры дома, в котором он мог жить, — все это определялось его унаследованным от роду положением.
Мы привыкли к тому, что в семейном кругу люди относятся друг к другу без особых церемоний. В Японии же именно внутри семьи постигаются и скрупулезно соблюдаются правила почитания старших и вышестоящих.
В этой домашней иерархии каждый имеет четко определенное место и, как бы, свой титул. Почести воздаются не только главе семьи, но и всякому, кто стоит хоть ступенькой выше. Когда сестры обращаются к братьям, они обязаны употреблять иные, более учтивые выражения, чем те, с которыми братья обращаются к сестрам.
Еще когда мать по японскому обычаю носит младенца у себя за спиной, она при каждом поклоне заставляет кланяться и его, давая ему тем самым первые уроки почитания старших. Чувство субординации укореняется в душе японца не из нравоучений, а из жизненной практики. Он видит, что мать кланяется отцу, средний брат — старшему брату, сестра — всем братьям независимо от возраста. Причем это не пустой жест. Это признание своего места и готовность выполнять вытекающие из этого обязанности.
Привилегии главы семьи при любых обстоятельствах подчеркиваются каждодневно. Именно его все домашние провожают и встречают у порога. Именно он первым окунается в нагретую для всей семьи воду фуро — японской ванны. Именно его первым угощают за семейным столом.
Мало найдется на земле стран, где детвора была бы окружена большей любовью, чем в Японии. Но печать субординации лежит даже на родительских чувствах. Старшего сына заметно выделяют среди остальных детей. К нему относятся, буквально как к наследнику престола, хотя престол этот всего-навсего родительский дом.
С малолетства такой малыш часто бывает самым несносным в доме. Его приучают воспринимать поблажки как должное, ибо именно на него ляжет потом не только забота о престарелых родителях, но и ответственность за семью в целом, за продолжение рода, за отчий дом. По мере того как старший сын подрастает, он вместе с отцом начинает решать, что хорошо и что плохо для его младших братьев, сестер.
Японец с детских лет привыкает к тому, что определенные привилегии влекут за собой определенные обязанности. Он понимает подобающее место, как рамки дозволенного, то есть, с одной стороны, как известные ограничения, а с другой стороны, как гарантию известных прав.
Примером этой своеобразной диалектики служит положение женщины в семье. Феодальный домострой прославлял покорность и готовность к самопожертвованию как идеал женственности. Поныне сильны взгляды, что японка до замужества должна подчиняться отцу, после свадьбы — мужу, а став вдовой — сыну. И тем не менее, она имеет куда больше прав, чем женщины в других азиатских странах. Причем права эти - не результат каких-то современных веяний, а следствие отведенного женщине «подобающего места».
Именно на плечи женщины возложены заботы о домашнем хозяйстве. Но ей же полностью доверен и семейный кошелек. О сбережениях на будущее должен думать глава семьи. Он решает, какую долю заработка потратить на текущие нужды. Но выделенными для этого деньгами японка вправе распоряжаться по собственному усмотрению. Именно она вершит дела внутри семьи, и мужчине не полагается вмешиваться в эту область.
Символом положения хозяйки издавна считается самодзи — деревянная лопаточка, которой она раскладывает домочадцам рис. День, когда состарившаяся свекровь передает самодзи своей невестке, принято было отмечать торжественной церемонией.
Обычай этот забыт, но суть его сохранилась. От японцев часто слышишь, что после войны становится все больше семей, где женщины верховодят не только домашним хозяйством, но и самими мужчинами.
Со стороны это, впрочем, незаметно, да по японским понятиям и не должно быть заметно. Если пройтись по токийскому переулку в утренний час, у каждой двери увидишь одну и ту же картину: жена провожает мужа до порога, подает ему пальто, кланяется ему вслед. Знаки почтения и покорности оказываются главе семьи независимо от того, главенствует ли он дома фактически.
Это важная черта японского понимания субординации. Начиная от императоров, вместо которых страной столетиями правили военачальники (сегуны), и, кончая общиной или даже семьей, молчаливо признавалось, что номинальный глава иерархии отнюдь не всегда обладает фактической властью. Тем не менее, положенные почести должны адресоваться именно ему. Какие бы силы ни заправляли делами из-за кулис, на сцене для видимости ничего не меняется.
Следующая глава:
#путешествие
#япония
#японцы
#бонсэки