Может быть, вы обращали внимание на различие падежных форм местоимений третьего лица? Почему начальное он при склонении превращается в его, ему, им, о нем? В их фонемном составе совсем ничего нет от начального он? Такая же картина и с местоимениями женского и среднего рода.
Чтобы понять, почему так, нужно погрузиться в историю языка. Дело в том, что в общеславянском языке не было местоимений третьего лица. Нам сейчас это довольно трудно представить, однако это так. Местоимения первого и второго лица (я, мы, ты, вы + ее и ва, указывающие на пару) были, а местоимений третьего лица не было. Как же без них обходились наши предки? Довольно неплохо. Дело в том, что существовал целый класс указательных местоимений, гораздо более богатый, чем теперь. Кое-что из этого наследия мы используем и сегодня.
Для указания на предмет речи, не принимающий участия в акте общения, использовались указательные местоимения и, сь, тъ, онъ. Эти местоимения содержатся уже в древнейших памятниках славянской письменности. Славянские указательные местоимения имели свои особенности значений. Так, местоимение сь (си, се) указывало на предмет, близкий к говорящему (ср. сей, сего, сейчас, сегодня); тъ (та, то) – на предмет, удалённый от говорящего, но близкий к собеседнику (ср. тот, тотчас). Местоимения онъ, она, оно указывали на предмет, далёкий и от говорящего, и от собеседника (именно это местоимение сохранилось во фразе во время оно).
Местоимения и, я, е (мужского, женского и среднего рода) были чем-то вроде артиклей, они отсылали к ранее указанному лицу или предмету и не входили в трёхчленную систему. Местоимение и, указывает А. Мейе, «служит относительным местоимением; оно образует именительный наравне с прочими падежами. Кроме того, в славянском оно имеет анафорическое значение, т. е. служит указанием на лицо или вещь, уже известную или раньше упомянутую; в литовском оно имеет только это значение. Как анафорическое, оно является энклитикою и может присоединяться к прилагательным для указания того, что имя, к которому оно относится, определено». Кстати, присоединением и слиянием этих местоимений с краткими прилагательными образовались новые полные формы: добрый (из добръ-и).
В древнейших памятниках письменности система тройственного противопоставления уже наблюдается в достаточной степени разрушенной. Памятники отражают постепенно усиливающуюся тенденцию к созданию и закреплению системы двойного противопоставления. В процессе развития языка утратилось местоимения сь, си, се и онъ, она, оно. Но развитие языка привело к тому, что местоимения тот, та, то стали указывать на отдельный предмет, а роль указателя на близкий к говорящему предмет стали играть местоимения этот, эта, это, возникшие путём сложения форм тот, та, то с частицей э.
Итак, слова он, она, оно, они в разряд личных местоимений перешли из разряда указательных. А вот косвенные падежи местоимений третьего лица были унаследованы от других местоимений – и, я, е, а именно: его, ему, им, (н)ем, ее, ей, ею и т. д. То есть создание парадигмы личного местоимения 3-го лица было связано с объединением формы именительного падежа указательного местоимения онъ с формами косвенных падежей указательного местоимения и.
Происхождение местоимения третьего лица из указательного обусловило его особое место в системе современных личных местоимений: в отличие от местоимений первого и второго лица оно изменяется по родам (он – она – оно), сохраняет формы словоизменения неличных местоимений (его – ему – им, как нашего — нашему — нашим) и, в отличие от древних личных местоимений, не имеет «своего» притяжательного (ср.: меня – мой, нас – наш, тебя – твой, вас – ваш, себя – свой).
Последняя особенность, впрочем, – черта литературного языка; в диалектной же речи, закрепившей местоимение он – его в качестве собственно личного, этот пробел активно восполняется новообразованиями, типа евоный, еёный, ихний.
Создание личного местоимения 3-го лица в русском языке было процессом весьма сложным и продолжительным. Начало его, полагают лингвисты, было положено еще в дописьменный период. Однако следы старой системы обнаруживаются вплоть до XVII века.
В заключение предлагаю историю, рассказанную А.А. Зализняком на одной из его лекций. Берестяная грамота № 725, второй половины XII века, написана очень хорошим древнерусским языком. Человек пишет из тюрьмы двум своим друзьям. Он умоляет их потрудиться добраться до архиепископа, и изложить ему суть конфликта. По словам автора, он ни в чём не виноват, он своему обидчику ничего не был должен, а его посадили в долговую тюрьму, заковали в кандалы и нанесли ему побои.
Таково содержание этой грамоты, а кончается она следующими словами: А я ему ничего не должен и молю вася.
ѿ рьмьшѣ покланѧнье къ климѧ(тѣ) и къ павьл[ꙋ] ·б҃· дѣлѧ котореи любо потроудисѧ до владꙑчѣ съка(ж)ита владꙑчѣ мою обидоу и мои бои желѣза а ѧ емоу не дълъжьне ничимъ же и молю ва сѧ
Современный читатель, незнакомый с особенностями древнерусского языка, может решить, что Вася – это подпись. Но из грамоты следует, что автора зовут Ремша. С чего бы вдруг ему подписываться Васей?
Предположение, что читать следует: молю вас я также следует отвергнуть, поскольку в древности нельзя было написать вас без ера (твердого знака).
Вот тут-то и обнаруживается форма местоимения двойственно числа ва, которую мы упомянули в начале заметки. Если бы автор писал одному адресату, то было бы и молю ти ся, но поскольку он пишет не одному, а двоим, то и применил он местоимение двойственного числа. Вот такой забавный случай!