(Посвящается П.Д)
Зима. Белая, безмолвная, бесконечная. Город застыл под тяжестью снега, словно природа решила замедлить время, дать душам передышку. Он стоял у окна. В руках — письмо. Конверт без обратного адреса, но почерк узнавался сразу: угловатые буквы, аккуратные засечки. И ее имя.
Имя, которое он не произносил вслух год, будто боялся разбудить боль.
Он разорвал конверт, словно сдирая старую повязку с раны.
«Ты вправе ненавидеть меня. Но если в тебе осталась хоть капля доверия — приди. Сегодня. К нашей скамье. Я всё объясню.»
Слова жгли ладони. Он сжал листок, вспоминая её смех — звонкий, как колокольчик в морозном воздухе. Как она закутывалась в его шарф, притворяясь, что боится холода, лишь бы он обнял её крепче. А потом... Пустота. Она исчезла в один день, оставив на столе ключи и записку: «Прости. Не могу.»
Некоторое время назад.
— Ты сегодня какой-то рассеянный, — она прижалась лбом к его спине, пока он мыл посуду. — Мечтаешь о своём северном сиянии?
Он обернулся, улыбаясь. Она ненавидела его увлечение фотографией, но каждое утро клала в рюкзак термос с чаем.
— Если поймаю идеальный кадр, назову его в твою честь. «Свет любви».
— Романтик, — фыркнула она, но щёки порозовели.
Той ночью она плакала во сне. На вопрос «что случилось?» отмахнулась: «Просто глупости». Через месяц начала терять вес. Глаза стали огромными на осунувшемся лице, а смех — тише.
— Сходи к врачу, — умолял он.
— Устала на работе, — лгала она, отворачиваясь к стене.
Потом был звонок из больницы. Её нашли без сознания в метро.
И диагноз, прозвучавший как приговор: «Четвёртая стадия.»
— Ты должен отпустить меня, — прошептала она, когда он ворвался в палату. — Не хочу, чтобы ты видел... это.
Он не понял тогда, что её «отпустить» значило «навсегда».
***
Парк был погребён под снегом. Скамья, где они целовались в первый раз, напоминала белый курган. Она сидела, кутаясь в платок, — худая, прозрачная, как зимняя тень. Увидев его, втянула воздух, будто готовясь к удару.
— Ты всё ещё красивый, — выдавила она улыбку.
Он сел на край скамьи, дистанция между ними — целая жизнь.
— Зачем? — спросил он, и голос предательски дрогнул. — Зачем молчала? Думала, я не замечу, как ты умираешь?
Она сжала руки, суставы побелели.
— Боялась, что твоя верность заставит тебя... — она замолчала, подбирая слова, — стать моим санитаром. Стирать простыни, слышать, как я бьюсь в припадках. Ты бы не сбежал. Ты бы терпел, пока это не убило бы и тебя.
Он вскочил, снег хрустнул под сапогами.
— Ты решила за меня? Лишила права выбрать?!
— Да! — она вскинула на него глаза, полные слёз. — Потому что я любила тебя слишком эгоистично! Хотела остаться в твоей памяти смешной, а не жалкой. Хотела, чтобы ты проклинал меня за уход, а не жалел за... — голос сорвался, — за то, что я не смогла быть сильной.
Тишина повисла между ними, тяжёлая, как снежная туча. Он уставился на её руки — те самые, что когда-то согревали его щёки. Теперь они тряслись, беспомощные, больные.
— И как? — прошептал он, роняя слова в снег. — Получилось?
Она закрыла лицо ладонями, плечи затряслись.
— Нет. Каждую ночь я представляла, как ты ненавидишь меня. Это было... невыносимее боли.
Он шагнул к ней, сбросил с себя шарф, накинул на её хрупкие плечи.
— Я ненавидел. Каждый день, — сказал он грубо, заматывая ее в полотно шарфа. — Но ещё больше ненавидел себя за то, что всё равно ждал.
Её пальцы вцепились в ткань, словно она боялась, что он испарится.
— Прости, — выдохнула она. — Я была глупой. Трусливой.
— Да, — согласился он, садясь рядом. — Но ты — моя глупая.
Снег падал мягко, как пух. Он обнял её, чувствуя, как рёбра выпирают под свитером. Она прижалась к его груди, и её слёзы растеклись по шерстяной ткани.
— Я так устала, — прошептала она.
— Знаю, — он прижал губы к её виску. — Я здесь.
Они сидели так, пока сумерки не окрасили снег в синеву. Не было слов о будущем — только тихое «сейчас», хрупкое, как узор на стекле. Когда она задремала, он поднял её на руки — лёгкую, как ребёнка, — и понёс домой. В её спальне всё было по-прежнему: фото их на Эльбрусе, засохший букет ромашек в вазе.
— Останешься? — спросила она, уже полусонная.
— До конца, — пообещал он, и это звучало как клятва.
Зима за окном продолжалась, но в комнате пахло мятным чаем и надеждой.