По этапу. Самарово
От Тюмени до Самарово этап Троцкого и его товарищей продолжился по Тобольскому тракту вдоль Иртыша. 18 января арестанты были в селе Покровском. В записи от 23 января название следующего населённого пункта не упоминается. Однако судя по пояснению «до Тобольска осталось вёрст 60», можно предположить, что это была деревня Байкалово. В краткой исторической справке в Википедии говорится – на 1861 год Байкалово числилось казённой деревней. Здесь имелись почтовая станция и часовня. Для остановки и ночёвки арестантских партий имелся полуэтап, представляющий собой деревянное здание казармы, обнесённое оградой.
Вот описание этого этапа пути, извлечённое из книги «Туда и обратно».
«26 января.
Тобольская тюрьма. За два станка до Тобольска к нам навстречу выехал помощник исправника – с одной стороны для вящшей охраны, с другой – для усугубленной любезности. Караулы были усилены. Хождения по лавкам прекратились. С другой стороны семейным были предоставлены крытыя кибитки. Бдительность и джентльменство! Вёрст за 10 до города нам навстречу выехали двое ссыльных. Как только офицер увидел их, он немедленно “принял меры”: проехал вдоль всего нашего поезда и приказал солдатам спешиться (до этого солдаты ехали в санях). Так мы и двигались все 10 вёрст: солдаты, ругая на чём свет офицера, шли пешком с обеих сторон дороги с ружьями на плече. Но тут я должен прервать свое описание: доктор, котораго только что вызывали в контору, сообщил нам следующее: нас всех отправляют в село Обдорское, будем ехать по 40-50 вёрст в день под военным конвоем. До Обдорскаго отсюда свыше 1.200 вёрст зимним трактом, значит при самом благополучном передвижении, при постоянной наличности лошадей, при отсутствии остановок, вызываемых заболеваниями и пр., мы будем ехать больше месяца. У нас возникает вопрос, не будет ли в Обдорском поселена специальная команда для нашей охраны. На месте ссылки будем получать пособие в размере 1 р. 80 к. в месяц. Особенно тяжела сейчас езда с маленькими детьми в течение месяца. Говорят, что от Берёзова до Обдорскаго придётся ехать на оленях. Местная администрация уверяет, что наш нелепый маршрут (40 вёрст вместо 100 в день) предписан из Петербурга, как и все вообще мелочи нашего препровождения на место ссылки. Тамошние канцелярские мудрецы всё предвидели, чтоб не дать нам бежать. И нужно отдать им справедливость: девять мер из десяти, ими предписанных, лишены всякаго смысла. – “Добровольно следующия жёны” ходатайствовали о том, чтоб их здесь выпустили из тюрьмы на те три дня, которые мы пробудем в Тобольске. Губернатор отказал наотрез, что не только безсмысленно, но и совершенно незаконно. Публика по этому поводу слегка волнуется и пишет протест. Но чему поможет протест, когда на все один ответ “такова инструкция из Петербурга”.»
27 января арестантов вывезли из Тобольска. Они проехали сёла Юровское и Демьянское, юрты Цингалинские и к 6 февраля прибыли в Самарово. В Самарово пробыли всего 2 дня, поэтому описание села получилось очень кратким.
«6 февраля.
Самарово. Вчера мы проехали 65 вёрст, сегодня 73, завтра проедем приблизительно столько же. Полосу земледелия мы уже оставили позади себя. Здешние крестьяне, как русские, так и остяки, занимаются исключительно рыболовством. До какой степени Тобольская губерния заселена политическими!.. Буквально нет глухой деревушки, в которой не было бы ссыльных. Хозяин земской избы, в которой мы стояли, на наш вопрос ответил, что прежде здесь вовсе не было ссыльных, а стали заполнять ими губернию вскоре после манифеста 17 октября. “С тех пор и пошло”. Во многих местах политики “промышляют” совместно с туземцами: собирают и очищают кедровыя шишки, ловят рыбу, собирают ягоды, охотятся. Более предприимчивые организовали кооперативныя мастерския, рыболовныя артели, потребительный лавки. Отношение крестьян к политическим превосходное. Так, например, здесь, в Самарове – огромное торговое село – крестьяне отвели политикам безплатно целый дом и подарили первым приехавшим сюда ссыльным телёнка и 2 куля муки. Лавки по установившейся традиции уступают политическим продукты дешевле, чем крестьянам. Часть здешних ссыльных живёт коммуной в своём доме, на котором всегда развевается красное знамя. Попутно хочу сообщить вам два-три общих наблюдения над теперешней ссылкой. Тот факт, что “политическое” население тюрем и Сибири демократизируется по своему социальному составу, указывался, начиная с 90-х годов, десятки, если не сотни раз. Рабочие стали составлять всё больший и больший процент политиков и, наконец, оставили далеко за флагом революционнаго интеллигента, который со стараго времени привык считать Петропавловскую крепость, Кресты и Колымск своей монопольной наследственной собственностью, чем-то вроде майората…
…Кого нельзя было на месте повесить, администрация выбрасывала в Сибирь. Понятно, что “в числе драки” столь колоссальнаго размера оказалось множество совсем посторонних людей, много случайных, прикоснувшихся к революции одним пальцем, много зевак, наконец, не мало безшабашных представителей ночной улицы большого города. Не трудно себе представить, как это отразилось на уровне ссылки.
Есть и ещё обстоятельство, которое фатально влияет в том же направлении: это побеги. Какие элементы бегут, ясно само собою: наиболее активные, наиболее сознательные, люди, которых ждёт партия и работа. Какой процент уходит, можно судить по тому, что из 450 ссыльных в известной части Тобольской губернии осталось всего около 100. Не бегут только ленивые.
В результате главную массу ссылки образует серая, политически непристроенная, случайная публика. Тем сознательным единицам, которыя почему-либо не смогли уйти, приходится подчас нелегко: как-ни-как, все политики морально связаны перед населением круговой порукой.»
Дальнейший путь арестанты прошли быстро – 8 февраля прибыли в юрты Карымкары (у Троцкого Карымкринские), 9 февраля в село Кондинское (Кандинское).
«Дней пять-шесть тому назад – я тогда не писал об этом, чтоб не вызывать излишних безпокойств – мы проезжали через местность, сплошь зараженную сыпным тифом. Теперь эти места оставлены уже далеко позади. В Цингалинских юртах, о которых я упоминал в одном из прошлых писем, тиф был в 30 избах из 60. То же и в других селениях. Масса смертных случаев. Не было почти ямщика, у котораго не умер бы кто-нибудь из родных. Ускорение нашего путешествия с нарушением первоначальнаго маршрута находится в прямой связи с тифом: пристав мотивировал свой телеграфный запрос необходимостью как можно скорее миновать заражённыя места…
…Каждый день мы опускаемся на одну ступень в царство холода и дикости. Такое впечатление испытывает турист, поднимаясь на высокую гору и пересекая одну зону за другой... Сперва шли зажиточные русские крестьяне. Потом обрусевшие остяки, наполовину утратившие, благодаря смешанным бракам, свой монгольский облик. Далее мы миновали полосу земледелия. Пошёл остяк-рыболов, остяк-охотник: малорослое лохматое существо, с трудом говорящее по-русски. Лошадей становилось меньше, и лошади – всё хуже: извоз здесь не играет большой роли, и охотничья собака в этих местах нужнее и ценнее лошади. Дорога тоже сделалась хуже: узкая, без всякаго накату... И тем не менее, по словам пристава, здешние “трактовые” остяки представляются образцом высокой культуры по сравнению с теми, которые живут по притокам Оби. К нам здесь отношение смутное, недоумевающее, – пожалуй, как к временно свергнутому большому начальству. Один остяк сегодня спрашивал: “А где ваш генерал? Генерала мне покажите... Вот бы мне кого посмотреть... Никогда в жизни не видал генерала”... – Когда какой-то остяк впрягал плохую лошадь, другой ему крикнул: “Давай получше: не под пристава запрягаешь”... Хотя был и противоположный, единственный, впрочем, в своем роде случай, когда остяк по какому-то поводу, имевшему касательство к упряжке, сказал: – “Не великие члены едут”...
Окончание следует
Юрий Николаевич Квашнин
главный научный сотрудник
Музея Природы и Человека
г. Ханты-Мансийск