Ключи не хотели попадать в замочную скважину. Рука Макса дрогнула — то ли от усталости, то ли от двадцатикилограммовой сумки, что оттягивала левое плечо. Три месяца вахты в северных болотах, лютый холод даже в апреле, вечно ломающаяся техника. И вот теперь, наконец-то…
— Твою ж!.. — он чуть не уронил связку, когда замок наконец поддался.
Темнота прихожей показалась странной. Дома ли Ленка вообще? Должна быть. Он ведь написал. Они с дочкой должны встречать…
— Эй! Есть кто живой? — крикнул он, щёлкая выключателем.
Свет озарил развороченную прихожую — какие-то банки, свёрнутые рулоны обоев, оторванные куски старых. Ремонт? Серьёзно?
— Лен?!
Из кухни высунулась встрёпанная голова жены. Глаза расширились, рот открылся, но вместо приветствия она выдала:
— Уже?! Так рано?! Я думала, послезавтра!
Макс замер на пороге. Сумка соскользнула с плеча прямо на банку с краской. Три месяца он горбатился в этой заднице мира, чтобы вернуться и услышать "уже"?
— Привет, милый, как долетел? — произнесла она через паузу, нервно заправляя прядь за ухо. — А я тут… ремонт, понимаешь...
Он прошёл в гостиную, переступая через какие-то тряпки. Половина стены светилась голым гипсокартоном, на другой висели лоскуты старых обоев. Посреди комнаты громоздились стопки каких-то серых бумажных рулонов.
— Где Алиска? — только и смог выдавить он.
— У мамы. Там эти... испарения. От грунтовки. Ей нельзя. — Ленка нервно терла руки, измазанные чем-то белым. — Я хотела сюрприз сделать. Ко дню рождения.
Макс вдруг понял, что его день рождения через неделю. Он сам про него почти забыл.
— И что, — он обвёл рукой бардак, — это всё мне в подарок?
Ленка вскинула подбородок:
— А что такого? Думала освежить квартиру. Ты же всегда говорил — надо ремонт...
— Освежить? Серым?! — Он пнул ближайший рулон обоев, и тот с грохотом откатился к стене. — Ты в крематорий нашу квартиру превращаешь?
— Это не серый, а светло-графитовый! — Ленка отчего-то перешла на высокие ноты. — Это сейчас самый модный цвет! И вообще, они на свету совсем не...
— Ты хоть одну комнату закончила? — Он не дал ей договорить. — Или у нас теперь везде... это?
Ленка обхватила себя руками, словно внезапно замёрзла:
— Только спальню начала. Я думала, успею до твоего приезда...
— И где мне теперь спать прикажешь?
— На диване пока. Я бы помогла перетащить, но закинула спину, когда шкаф двигала...
Каким-то звериным чутьём он рванул в спальню. Ободранные стены, посреди комнаты — незастеленная кровать, покрытая полиэтиленом и пылью. На полу — те же серые рулоны.
— Зашибись просто! — рявкнул он так, что задрожали стёкла. — Я три месяца вкалывал в грязи, чтобы вернуться в этот бомжатник?! В серый бомжатник?! Ты вообще о чём думала, а?!
Ленка стояла в дверном проёме, нервно комкая край футболки:
— Я думала, что сделаю красиво. Для тебя. Для нас.
— Красиво?! — он хрипло рассмеялся. — Бетонный завод красивее этого дерьма!
Её нижняя губа дрогнула:
— Я сама всё... Копила. Обдирала стены. Двигала мебель...
— И нахрена?! — Он с размаху ударил кулаком по стене, и с неё осыпалась штукатурка. — Я на вахте пашу, чтобы ты дурью маялась?!
— Я думала, ты будешь рад! — Её голос сорвался. — Хотела, чтобы красиво было, когда вернёшься!
— Красиво?! — Он схватил рулон серых обоев. — Это, по-твоему, красиво?! Как в морге!
— Да они не серые! — Она вырвала у него рулон. — Посмотри на свету! Это перламутр! Просто сейчас вечер, освещение плохое!
— А тебя не учили с мужем советоваться?! Я их видеть теперь не смогу! Как гробовые доски!
Она отшатнулась, будто её ударили:
— Ты даже не спросил, как мы тут без тебя... Сразу орать!
— А что спрашивать?! — Он обвёл рукой бардак. — Всё же ясно! Решила развлечься — угробила квартиру!
— Знаешь что... — Её голос вдруг стал очень тихим. — Ты вещи пока в коридоре оставь. Я на кухне тебе поесть разогрею.
— Да я не хочу твою...
Но она уже исчезла. Он сел на край кровати, обхватив голову руками. Трёхмесячная усталость вдруг навалилась, словно мешок с песком. Отчего-то заныла спина, хотя он и не помнил, чтобы ушибался.
Через десять минут, умывшись, он прошёл на кухню. Единственное помещение, которое выглядело нормально. Ленка молча поставила перед ним тарелку с чем-то дымящимся.
— Гречка с мясом, — сказала она, не глядя на него. — Холодильник я разморозила, так что свежее всё.
Он буркнул что-то вроде "спасибо" и взялся за вилку. Только сейчас понял, насколько голоден.
— Алиску завтра привезу, — сказала она, протирая столешницу с маниакальным упорством. — Соскучилась по тебе. Рисунки всё делала... Папе на вахту.
— Почему не отправляла? — спросил он с набитым ртом.
— Так отправляла. Каждую неделю, — она бросила на него странный взгляд. — Ты не получал?
Он вспомнил перебои со связью, когда почта не приходила неделями.
— Не все, видимо, — буркнул он.
Наступила тишина. Только тикали часы на стене — старые, с облупившейся краской. Странно, что их не сняли при таком тотальном ремонте.
— Обои в кладовке, — вдруг сказала Ленка. — Светлые. Кремовые, как ты любишь. Я специально взяла... на случай, если графитовые не понравятся.
Он поднял глаза:
— А чего тогда эти серые приволокла?
— Хотела сделать одну стену акцентную. — Она пожала плечами. — В спальне. Чтоб не как у всех.
— А остальные?
— Остальные светлые, — она криво улыбнулась. — Ты же любишь светлые...
Он не знал, что на это ответить. Молча доел, отодвинул тарелку.
— Могла бы предупредить, — наконец выдавил он. — О ремонте.
— Да это спонтанно вышло, — она тронула своё левое запястье, где уже много лет носила простенький серебряный браслет — его подарок на первую годовщину свадьбы. — Алиска молоко разлила, оно на обои попало, пятно такое... Я оттирать стала, а там кусок отвалился. Потянула — и пошло-поехало. Подумала — раз уж началось, надо доделать.
— И не доделала, — хмуро заметил он.
— Так я не успела! — В её голосе мелькнуло отчаяние. — Думала, у меня ещё два дня... Спину потянула, когда шкаф двигала.
— А я на что? — он вскинул брови. — Мебель двигать.
— Так тебя тут не было...
Снова наступила тишина. От усталости и невнятного раздражения у него начала ныть левая бровь. Дурацкая привычка тела, как будто нерв дёргался.
— Ладно, — он встал. — Утро вечера мудренее.
— Макс, — голос Ленки внезапно дрогнул. — Я... я скучала. Очень.
Он не знал, что на это ответить. Кивнул коротко и вышел из кухни. Почему-то липкое чувство вины сочилось в затылок, хотя в чём он виноват? Это она испоганила квартиру этими похоронными обоями.
В гостиной, примостившись на углу дивана, он открыл телефон. Почта. И правда — десятки писем от Ленки. С рисунками Алиски. Какие-то домики, человечки, всюду подписи "папа".
Экран телефона подсвечивал закатанные рулоны обоев. Он пнул ближайший. Тот развернулся на полу длинной лентой. Серый. Макс хмыкнул и включил верхний свет.
Не серый. С перламутровым отливом. Ленка не соврала. Узор проступал только при определённом освещении — что-то вроде замысловатых веточек. Светлее, чем казалось в полумраке. Почти жемчужный.
Взгляд упал на рабочие перчатки Ленки — маленькие, измазанные краской. Потрескавшаяся кожа на костяшках. Он вспомнил её руки в первую их встречу — аккуратные ноготки, ухоженную кожу. Она работала в салоне красоты тогда. Мечтала открыть свой. А потом родила Алиску, и всё закрутилось...
С тяжёлым вздохом он добрался до ванной, где в аптечке должны быть таблетки от головной боли. Открыл шкафчик и замер.
На полке, рядом с лекарствами, стояла открытка с криво нарисованным тортом. "Папе на день раждения!" — выведено корявыми буквами. Под ней — маленькая коробочка. Макс осторожно открыл её.
Часы. Точно такие, какие он месяц назад рассматривал в онлайн-магазине. Про которые вскользь сказал Ленке в одном из редких звонков. И тут же забыл. А она запомнила.
Вернувшись в гостиную, он долго стоял в дверях, разглядывая бардак. Серые — нет, перламутровые — обои теперь казались другими. Он представил, как Ленка одна, без помощи, затевает всё это. Двигает мебель. Счищает старые обои. Бегает с малышкой. И всё это — чтобы его порадовать.
— Чаю? — Её голос из-за спины заставил его вздрогнуть.
— Давай, — неожиданно для себя согласился он. — А эти обои... может, и ничего. Необычные.
Она моргнула, будто не веря:
— Правда? На свету они совсем другие, видишь?
— Вижу, — кивнул он. — Они... с перламутром таким. Веточки.
Её лицо мгновенно изменилось — губы дрогнули в неуверенной улыбке, глаза вдруг стали прозрачными, как у девчонки.
— Только ты это, — он кашлянул, — больше мебель одна не двигай. Дождись меня в следующий раз.
Она неуверенно переступила с ноги на ногу:
— То есть... ты не злишься?
Он глубоко вздохнул:
— Злюсь. Конечно. Но... — он сделал шаг к жене и осторожно убрал упавшую на лоб прядь, заправил ей за ухо. — Это же наш дом. Вместе доделаем.
— Вместе, — эхом повторила она.
Что-то сдвинулось внутри. Макс вдруг понял, что вот это — мятые Ленкины волосы, усталые глаза, упрямо вздернутый подбородок — роднее, чем что-либо на свете. А все эти обои, ремонты... Ерунда.
— Я помогу стены подготовить, — сказал он. — А потом вместе решим, какие обои клеить. И это... извини, что накричал. Устал просто. Три месяца как проклятый...
Она молча подошла, уткнулась лбом ему в плечо. Её спина под его руками казалась хрупкой, напряженной, будто струна. Ленка пахла знакомо — какими-то травами и почему-то ванилью.
— Завтра Алиску заберём, — прошептала она куда-то в его футболку. — Она так ждала. Каждый день спрашивала...
— Я видел рисунки. — Макс неловко погладил её плечо. — И часы... нашёл случайно. Спасибо.
Ленка выпрямилась, в глазах мелькнуло что-то озорное:
— Ну вот, испортил сюрприз!
— Нет. Я сделаю вид, что ничего не видел. Обещаю.
Их руки переплелись — его мозолистые пальцы и её потрескавшиеся от работы ладони. Макс вдруг понял, что чувство дома — это не стены. И не обои, хоть серые, хоть кремовые. А вот это — их переплетенные пальцы, тихое дыхание рядом и тепло, от которого что-то оттаивает внутри после трех ледяных месяцев.
— Чай стынет, — шепнула Ленка.
— Подождёт, — ответил он, наклоняясь к её губам.