Венедикт Ерофеев — человек, которого нельзя было не уважать. Даже если ты его не читал. А если читал — то уважал, пил и молчал. Потому что спорить с Ерофеевым — всё равно что играть в шахматы с вороной. Она и фигуры раскидает, и на доску… Сядет.
Ерофеев был гений. Но не из тех, кто в очках, в галстуке и с залысиной. Нет. Он был из тех, кто знает всю философию мира, но по-человечески стесняется этим хвастаться. Поэтому напивается и цитирует Гегеля вперемешку с меню вокзальной столовой.
Он не просто пил — он создавал карту пьянства. У него водка делилась на жанры: от трагедии до лирики. Он не пил — он переживал спирт в себе, как Бах переживал ноты. С болью. С паузами. С развязкой.
Когда он говорил «Москва — Петушки», ты понимал: он едет не в Петушки. Он едет в смысл жизни. Через Ярославль. И каждый, кто хоть раз держал в руках стакан в купе, автоматически становился его соавтором. Потому что Ерофеев — это коллективное бессознательное, но с перегаром.
«Он мог бы стать главным по метафорам...». Но его бы уволили через неделю — за честность, за алкоголь и за то, что слишком точно всё понял.
Он не вписался в эпоху. Эпоха была с прямыми углами, а он — с изгибом. Ему бы в Грецию, с Диогеном спорить...
Жизнь, как водится, с ним шутила. А он — отшучивался в ответ, талантливо, с болью, и так, что до сих пор читаешь и думаешь: «Господи, да он же про меня…».
Про нас всех, только умнее. И трезвее. Несмотря ни на что.
