Глава 15
– Э-э… ну… – Он замолчал, на мгновение будто бы потеряв нить разговора. Его взгляд скользнул к моей руке, и, заметив это, я поспешно убрала её. В его лице что-то дрогнуло – лёгкое, почти незаметное движение бровей. Он нахмурился, но тут же сделал шаг в сторону, словно хотел развеять неловкость.
– Давай сменим тему, – предложил он, не поднимая глаз. – Что думаешь об ужине? – Он указал подбородком на мою почти пустую тарелку.
Блюдо, которое он приготовил, было не просто вкусным – оно согревало изнутри, как еда, в которую вложили душу. Я доела всё до последнего кусочка и уже мысленно подумывала о добавке, будто вернулась в детство, где забота часто выражалась в дополнительной порции на тарелке.
– Было потрясающе! Ты правда очень хороший повар. Уже жду, не дождусь, когда снова попробую что-нибудь из твоих кулинарных шедевров, – сказала я, искренне улыбнувшись. Его лицо в этот момент преобразилось: глубокие ямочки на щеках, озорной блеск в глазах – и я поймала себя на мысли, что хотела бы сохранить этот момент, как фотографию, которую прячешь в книге, чтобы возвращаться к нему снова и снова.
– Серьёзно? – Он чуть приподнял правую бровь, и от этого стал казаться ещё более обаятельным, почти невыносимо обаятельным.
– Абсолютно. Говорю от всего сердца – это был один из лучших ужинов в моей жизни. Спасибо, – ответила я, стараясь, чтобы он услышал в моих словах не просто вежливость, а благодарность – тёплую, настоящую.
– Это мне стоит благодарить тебя, Маша. Ты – замечательная гостья и ещё лучше – компания, – сказал он. Эти слова, пусть и произнесённые тоном непринуждённой любезности, всё равно задели что-то внутри. Моё сердце дрогнуло. На секунду мне показалось, что я действительно что-то значу для него… но здравый смысл, как строгий воспитатель, тут же напомнил: он никогда не будет смотреть на меня иначе, как на подругу своей дочери. И только.
– А можно мне ещё немного? – Я постаралась перевести разговор в безопасное русло.
– Конечно. Я приготовил с запасом – с голоду здесь точно никто не умрёт, – сказал он и, не дожидаясь моего согласия, уже добавлял мне на тарелку.
Я поблагодарила его лёгкой улыбкой, от которой, надеюсь, не просвечивала вся та каша из чувств, что кипела во мне.
В этот момент заиграла знакомая гитарная мелодия, и он оживился, словно кто-то щёлкнул тумблер где-то внутри него.
– О, это моя любимая песня на всём альбоме! – воскликнул он, и, не дожидаясь, начал петь:
«She's got a smile that it seems to me reminds me of childhood memories…»
Он пел искренне, с улыбкой и без стеснения, как человек, которому нечего скрывать. А я просто смотрела на него, не понимая ни слова, ведь английский мне всегда давался туго. Но, честно говоря, понимание было не нужно. Его голос сам по себе был песней – меланхоличной и уютной.
Пока я ела добавку макарон, он встал из-за стойки и подошёл к небольшому винному шкафчику, встроенному под столешницу. С ловкостью опытного сомелье достал бутылку красного вина, ещё не открытую, и поставил её на стол рядом со мной.
– Бокал вина не хочешь? – спросил он, уже ища бокалы в верхнем шкафу.
– Нет, спасибо. Я не пью, – ответила я, немного неловко опуская глаза. Он был таким внимательным, добрым, искренне старался создать атмосферу уюта, и мне не хотелось его разочаровывать. Но ложью это тоже не скрасишь – я действительно не люблю алкоголь.
– Никогда не пробовала? – удивился он, бросив на меня взгляд поверх плеча.
– Пробовала. Просто… не моё это. Не нравится вкус, запах – ничего, – призналась я, пожав плечами.
Он кивнул, на лице – ни тени насмешки, только понимание.
– И правильно, Мария. Продолжай в том же духе. Не позволяй моим слабостям сбить тебя с пути, – сказал он с лёгкой улыбкой и, открыв бутылку, налил себе бокал, двинулся обратно к столу.
Пока я доедала макароны, он пил вино, вполголоса подпевая музыке. Время от времени я чувствовала на себе его взгляд – и каждый раз это было как прикосновение: мягкое, но чуть тревожное. Казалось, он пел слова этой песни именно мне, даже если я и не понимала их смысла.
– В знак благодарности за такой ужин я обязана помыть посуду, – сказала я, вставая и собирая с стойки тарелки и бокалы.
– Не утруждай себя, Мария. Просто поставь всё в посудомоечную машину, – ответил он, встав передо мной и буквально перегородив дорогу к раковине.
– Нет-нет, мне несложно. Я хочу помочь, – настаивала я, глядя прямо в его глаза, надеясь, что он не станет спорить.
Он замер на мгновение, и в его взгляде промелькнуло что-то странное. Что-то, что я не смогла распознать.
– Тогда так: ты моешь, а я вытираю, – сказал он наконец, с мягкой, тёплой улыбкой.
Я кивнула, чувствуя, как что-то в груди сжалось. Едва уловимый трепет – будто мир сдвинулся на полмиллиметра. И я не знала, к добру ли это… или наоборот.
Я сложила грязную посуду в раковину, откинула назад прядь волос, закатала рукава и взяла в руки губку. Нанесла на неё немного густого, пахнущего лимоном моющего средства, и, не торопясь, принялась за дело. Под пальцами посуда скользила, теплая вода струилась между ними, превращая простую работу в нечто почти медитативное. Вадим вышел из кухни, оставив меня наедине с шорохами воды, запахами и собственными мыслями. Я слышала, как где-то хлопнула дверь шкафа, шорох шагов на деревянном полу. Он вернулся почти сразу, не говоря ни слова, открыл нижний ящик и достал кухонное полотенце с вышитым узором. Присоединился ко мне, начав аккуратно вытирать вымытые тарелки.
– Ты переживаешь из-за поступления, Маш? – спросил он после короткой паузы, в то время как я намыливала дно кастрюли, покрытое тонкой пленкой от соуса.
– Да, немного, – призналась я, глядя в воду. – Всё ещё кажется, будто я во сне. Я собираюсь учиться тому, о чём мечтала, наверное, ещё с детства. Иногда просто не верится, что это действительно происходит.
– Я рад за тебя, правда, – сказал он, отставляя вытертый бокал в сторону и доставая следующий. – Ты ведь поступаешь на психолога, правильно? Помню, Ирина как-то говорила.
– Да, именно. Психология всегда казалась мне чем-то почти магическим – способом понять, что прячется за словами, жестами, взглядами. Я давно хотела учиться этому. Хочу помогать людям – не просто слушать, а действительно быть полезной.
Я обернулась к нему, улыбнулась – искренне, тепло, будто всё внутри меня было наполнено светом.
– Миру не хватает таких, как ты, – сказал Вадим и, остановившись, посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью. Руки его были скрещены, в глазах – что-то очень старое, доброе.
– Таких, как я? – переспросила я, слегка нахмурившись. Никогда не думала, что во мне может быть что-то... особенно редкое.
– Таких, как ты, да. Добрых. Открытых. Без всякой фальши. У тебя сердце нараспашку – в этом мире, где у всех двери на засов. Ты – редкий, исчезающий вид, Мария.
Я замерла, немного смутившись. Голос его был спокоен, почти печален – как будто он говорил не только обо мне, но и о чём-то большем, давно потерянном.
– Ты правда так думаешь? – тихо спросила я.
– Думаю? – Он посмотрел на меня пристально. – Я это знаю.
– Спасибо, – прошептала я, чувствуя, как по щекам пробегает жар. Я вновь повернулась к раковине и продолжила мыть посуду, пока он аккуратно ставил её в сушилку.
Через какое-то время осталась лишь последняя вещь – высокий винный бокал с тонким стеклом, почти невесомый. Я оставила его напоследок, решив вымыть особенно бережно. Аккуратно взяла его за ножку, провела губкой вдоль края. В этот момент тонкий слой пены сделал своё коварное дело – стекло выскользнуло из моих пальцев, словно живое, и с отчаянным звоном ударилось о мрамор раковины. Оно разлетелось в дребезги.
Я вскрикнула.
«Вот и всё. Только этого мне не хватало. Первый день – и сразу беда. Наверняка этот бокал стоил кучу денег...»
– Маша, что случилось? Ты не поранилась? – Вадим подскочил ко мне мгновенно, как будто услышал не звук разбитого стекла, а выстрел. Его рука мягко легла мне на спину, он вглядывался в меня, ища кровь, боль, страх.
– Прости! Это случайно! Он просто выскользнул! Я не хотела, я… – Голос дрожал, как у школьницы перед строгим учителем. Глаза защипало, и я наклонилась, чтобы собрать осколки, не в силах смотреть на него.
– Всё в порядке. Не переживай, – сказал он, но я уже торопливо хватала стекляшки.
– Я уберу… Я сама… Куплю новый, обещаю… Прости меня… Ай!
Рука обожгла болью. Один из мелких осколков глубоко впился в ладонь. Кровь выступила тонкой нитью. Я резко вскинула руку и замерла.
– Чёрт! Брось это, Маша! – резко сказал Вадим и одним движением заставил меня отпустить осколки.
Он схватил меня за запястье и быстро поднёс раненую руку под струю холодной воды. Холод облегчал боль, но внутри было горячо – от стыда, от неловкости, от того, как он держал мою руку – так крепко. Он внимательно смотрел на порез, морщась. И казалось, сердился. Не на меня – на ситуацию, на стекло, на мою кровь.
Я стояла перед ним – с мокрыми руками, разбитым бокалом, раненной ладонью – и вдруг почувствовала, как хрупок может быть момент. И как легко всё рушится – даже в доме, полном тепла.
– Прости, – выдохнула я еле слышно, словно слово само застряло в горле, мешая дышать.
– Хватит, Мария. Перестань бесконечно извиняться, – Вадим говорил спокойно, но в его голосе проскальзывала твёрдость. – Это не твоя вина.
Я виновато опустила глаза, стараясь не смотреть на него. Стыд щипал сильнее, чем порез.
– Но ты ведь сердишься… на меня, – сказала я тихо, будто признание в этом что-то могло изменить.
– Я не злюсь из-за разбитого бокала, – ответил он, отключая воду в раковине. – Меня тревожит, что ты поранилась. Вот что меня действительно задевает.
Он вытер руки о полотенце, развернулся ко мне и, приблизившись, мягко добавил:
– Подожди здесь. Я принесу аптечку, нужно перевязать.
– Не стоит, – поспешно отозвалась я, отстранившись. – Уже почти не болит, холодная вода помогла…
– Конечно стоит, – он не дал мне договорить. – Я не оставлю тебя с порезанной ладонью. Не надейся.
И, не дожидаясь моего ответа, вышел из кухни быстрым шагом.
Ах, Маша… Ну почему ты такая неуклюжая, словно природа сама решила, что тебе нельзя ничего доверить без риска всё уронить или разбить?
Мало того, что он приютил меня под своей крышей, отвёз к врачу, помог обустроиться… Так теперь ещё и заботится, как будто я – что-то большее, чем просто временная гостья.
Вадим вернулся почти сразу, неся в руках аптечку.
– Вот она, – сказал он, демонстрируя добычу. – Ирина настояла, чтобы такая штука всегда была у меня дома. Сказала, мол, я себе вред причиню даже, когда пыль вытираю или яйца варю. Поэтому сунула эту коробку в шкаф и приказала не терять. Честно говоря, я её открываю впервые.
Я лишь кивнула, не решаясь вставлять лишние слова. Усилием выдавила бледную улыбку, как будто улыбка могла хоть что-то сгладить.
Поставив аптечку на стол, Вадим ловко открыл её, извлёк антисептик, и, не задавая лишних вопросов, взял мою руку. Я сжалась. Жжение от спрея вспыхнуло ярким уколом, и прикусила губу, чтобы не дёрнуться.
– Потерпи немного, – тихо сказал он, будто извиняясь за боль. Когда он аккуратно наложил пластырь, я ожидала, что он отпустит мою руку. Но нет – пальцы его остались на моей коже, большие и тёплые, и он начал нежно водить большим пальцем по тыльной стороне ладони.
Я застыла. Смотрела вниз, стараясь сосредоточиться на пластыре… Но жест был слишком явным, слишком нежным. И потому я подняла глаза.
Мы встретились взглядами. В его глазах вдруг небо прояснилось – голубизна стала такой светлой, будто туда просочился сам рассвет. Мгновение повисло в воздухе, застыв, как капля дождя на оконном стекле. Я не могла оторваться. Не могла ни вдохнуть, ни двинуться – он заворожил меня, приковал своим вниманием, и в этом было что-то почти пугающее.
Медленно, словно во сне, он приблизился. Моё сердце ударилось о грудную клетку, как пойманная птица. Дыхание участилось, грудь сдавило от волнения. Он хочет… поцеловать меня? Или мне только кажется? Я не знаю… я не знаю, готова ли.
Вадим, такой высокий, сильный, склонился ближе, пока его лоб не коснулся моего. Я ощутила его кожу, тёплую, живую, дыхание на лице… И закрыла глаза. Потому что только так могла справиться с этим моментом – хрупким, как снежинка на ладони. Прекрасным и невозможным.
– Пожалуйста, не рань себя больше, Маша, – прошептал он, и его голос был хриплым, будто звенел в самой глубине груди. Мурашки прошли по коже, будто кто-то провёл пером вдоль позвоночника.
Он чуть отстранился, и я сразу ощутила, как исчезает его тепло. Он поцеловал меня в лоб – так, как мама делала когда-то перед сном, с добротой и печалью в одном прикосновении.
– Иди отдыхать. Я сам уберу эти осколки, – добавил он, не глядя на меня.
Я кивнула, не зная, что сказать. В груди скребло что-то странное, тоскливое.
– Спокойной ночи, Вадим, – проговорила я, едва слышно, словно во сне.
– Спокойной ночи, Мария, – прозвучал ответ, и я почти сразу вышла из кухни, как во сне, будто и не я шла, а тень от самой себя.
Когда я дошла до комнаты, сердце стучало в груди так бешено, что я испугалась: неужели оно может выскочить наружу? Бросилась на кровать, упала на спину и уставилась в потолок, будто тот мог дать ответы.
Что это было? Что между нами произошло?
Хотя, честно говоря… между нами ничего и нет. Есть только я – Мария, растерянная и запутавшаяся, и мои чувства, как стеклянные осколки. Острые. Опасные. Настоящие.