ГОРОД ПОД ОБСТРЕЛОМ
Вот уже шесть дней прошло с того вечера, как гайдамаки арестовали Сашу-переплётчика. Марийка всё ещё не знала, где находится и жив ли он.
Ни матери, ни Вере, ни Машке, никому она ничего не сказала про Сашу. Только с одной Стэллой, да и то втихомолку, она решалась поделиться своей тревогой.
– Что, ничего не слышно? – спрашивала она то и дело у Стэллы.
– Ничего.
– Стэлла! Ты бы попросила папу, пусть сходит в контрразведку, спросит. А то бы к Шамборскому зашёл…
– Да ты с ума сошла! Разве они папе скажут? Лучше сама попробуй разузнать.
– У кого? – удивилась Марийка.
– Да у докторшиного племянника. Он, говорят, в контрразведке служит.
Марийка с минуту помолчала и тряхнула головой:
– Спрошу! Только скажет ли? Он вредный…
Ей вспомнилось, как Саша-офицер мучил толстого кота, как называл её «эй ты, лохматая» и как показывал кукиш, когда она разжимала его стиснутые пальцы.
Марийка очень жалела Сашу-переплётчика. Ни днём, ни ночью она не переставала о нём думать. Она целые дни торчала во дворе, надеясь увидеть племянника докторши и спросить его о переплётчике.
Но Саша-офицер больше не приезжал. Как-то в конце ноября Полуцыган вернулся домой сам не свой – не то испуганный, не то обрадованный. Он плотно прикрыл за собой дверь, посмотрел в форточку, не ходит ли кто под окнами, и только после этого сказал удивлённо глядевшим на него Поле и Наталье:
– Ну, бабы, скоро у нас ни одного немца не останется…
– А куда ж они денутся? – спросила Наталья.
– К себе уйдут. У них там теперь тоже революция. Да и здесь солдаты бунтовать начали, домой рвутся… Мне один верный человек рассказывал. Говорит – полная гауптвахта немецких солдат.
Сенька отозвал Марийку в угол и зашептал ей на ухо:
– Бежим на улицу!…
Марийка стащила с вешалки своё пальтишко и выскочила вслед за Сенькой из подвала.
Первым делом побежали к комендатуре. У входа стоял автомобиль и несколько верховых лошадей. Дверь комендатуры поминутно хлопала, то и дело входили и выходили военные.
Сенька толкнул Марийку:
– Гляди-ка! Докторшин Сашка!
Действительно, на крыльце комендатуры стоял, застёгивая перчатку, Саша-офицер. На щеке его все ещё темнел чёрный пластырь.
«Спрошу!» – решила Марийка.
Она неуклюже бросилась к крыльцу, чуть ли не плюхнувшись офицеру под ноги.
Тот даже споткнулся на ступеньках:
– Тебе что?
– Александр Петрович! Сашу арестовали! Вы, наверно, всё знаете… Где он?
Офицер удивлённо посмотрел на Mapийку сверху вниз и, приподняв свои широкие брови усмехнулся:
– Тю-тю твой Саша!…
Он быстро сбежал по ступенькам и сел в автомобиль. Загудела сирена, автомобиль рванулся и помчался вдоль улицы, разбрызгивая грязь.
Ошеломлённая Марийка стояла на ступеньках.
Подбежал Сенька:
– Ты чего здесь топчешься? Пошли домой.
Марийка не отвечала.
Вернувшись домой, она сейчас же побежала к Стэлле:
– Стэлла, я офицера видела… Он говорит: «Тю-тю твой Саша».
– Так и сказал?
– Да.
– Значит, расстреляли…
– А может, жив? – сказала Марийка c надеждой и всхлипнула, сама себе не веря.
В начале декабря выпал первый снег. Снег прикрыл белой простынёй вытоптанную полянку, акации, курятники, весь двор. Стало чище и как будто просторней. Холодный чистый воздух был полон той особенной зимней свежести, которая немножко отдаёт запахом нашатыря.
После слякотной, грязной осени сразу наступила зима.
В это утро немецкие войска по первому снежку вышли из города.
Они ушли на рассвете, без шума и суеты, минуя главные улицы.
Гайдамаки остались полновластными хозяевами города. Они целый день гарцевали на своих конях по улицам и беспрестанно палили в. воздух. К вечеру начались грабежи и погромы.
Через несколько дней, когда в подвале у Полуцыгана съели весь хлеб и подобрали всю крупу до крошки, Поля решила отправиться на базар.
Марийка увязалась за ней.
Но базара не было. Деревянные столы, на которых торговки раскладывали овощи, были сдвинуты в угол рыночной площади. Посередине площади гайдамаки расставляли пушки и разгоняли народ.
– Разойдись, бабы! Сейчас будем стрелять по железнодорожному мосту, батьку Махна встречать…
Бабы и торговки с руганью разбегались в разные стороны. Поля с Марийкой повернули обратно.
– Мама, а махновцы за большевиков или против?
– Да нет, не за большевиков. Водопроводчик Ковтюн вчера говорил, что они никого не признают – ни царя, ни большевиков.
В соседнем переулке их обогнала женщина, которая бежала, пряча под платком две буханки хлеба.
– Продаёте хлеб?
– Хотела продать, да где ж тут… Стрелять будут…
– Давайте одну буханку.
Поля на ходу сунула женщине деньги, и они с Марийкой побежали дальше. Но не успели они отойти на несколько шагов, как где-то наверху, над самыми их головами, грянул первый оглушительный удар. Зазвенел воздух, в домах задрожали стёкла.
Марийке показалось, что у неё что-то лопнуло в ушах. Поля схватила её за руку, и они побежали что было силы, скользя по обледеневшей панели.
Пальба не смолкала до вечера. Жильцы дома Сутницкого начали перекочёвывать из верхних квартир в погреба.
Только семье печника никуда не нужно было перебираться – она и так была в подвале.
Сеньке и Марийке дома не сиделось. Они то и дело выскакивали во двор и, заткнув уши, пригибаясь, пробирались вдоль стен в погреба.
В длинном подземном коридоре пахло плесенью и гниющими овощами. Тускло мерцали свечи, освещая кирпичные своды. Один угол погреба занимало семейство Сметаниных – квартирных хозяев Патапуфа. Старик, страдавший сахарной болезнью, лежал на койке, обложенный подушками. Старуха, накинув на плечи поверх пальто плюшевое одеяло, варила на керосинке кашу. Сын Сметаниных, бледный юноша в меховом картузе, у свечки читал книгу. Немного подальше, на большом чемодане, покрытом диванными подушками, спал толстый Мара, а его мать, полная женщина с двумя подбородками, сидела рядом, закутавшись в белый пуховый платок. Подальше разместились Мануйловы. Катерина укладывала Лору спать на раздвижной кровати. Лора капризничала и твердила, что она всё равно здесь не заснёт.
Марийка бегала со Стэллой и другими ребятами по полутёмным коридорам: они забиралисьв открытые погреба и лазили там между бочками из-под капусты и огурцов.
Каждый час кто-нибудь из мужчин поднимался наверх и возвращался с донесениями: снарядом сшибло кусок крыши соседнего дома; осколками ранена женщина; Махно уже занял вокзал; махновцы заняли базарную площадь; махновцы уже на Казачьей улице; гайдамаки отступают…
В подвал всё чаще доносились ружейные залпы и стук пулемётов.
Теперь уже Марийке страшно было перебегать через двор, и она не решалась высунуть нос из подвала.
Наталья, у которой был сердечный припадок, лежала на постели и жалобно стонала при каждом залпе. Марийка, Вера и Сенька сидели на постланном возле печки одеяле. Они были голодны, но не просили есть, так как знали, что вчера была съедена последняя горсть пшена и последняя корка хлеба.
Марийка положила голову к Вере на колени и закрыла глаза. У неё болела голова, и ей казалось, что она глохнет от беспрерывного треска пулемётов.
«Где-то наш Саша? – думала она. – Неужели офицер правду сказал? Неужели я его никогда не увижу?…»
Вера, которая всё время молча сидела со своей тряпичной куклой на коленях, вдруг тихонько заплакала.
– Ты чего, Верушка? – спросила Марийка.
– Ничего. Просто так! – всхлипнула Вера.
– Федя, – слабым голосом сказала Наталья, – сходи к Фельдману, попроси хоть чего-нибудь. Дети второй день голодные сидят.
– Мы уж у него и так набрали, – ответил Полуцыган.
– Ничего, он даст… Скажи, дети плачут.
Полу цыган вышел.
Ребята сидели притаившись, и слушали, как свистят шрапнели и пули шлёпают о камни мостовых.
– Как бы под пулю не угодил… Ох, пресвятая богородица! – стонала Наталья.
Полуцыган вернулся через десять минут и начал вытаскивать из карманов засохшие, твёрдые, как камень, пряники. За пять дней перестрелки жильцы разобрали в лавочке все съедобное, и, кроме прошлогодних пряников, у Фельдмана ничего не осталось.
К вечеру стрельба внезапно стихла.
Марийка и Вера, закутавшись потеплее, вышли во двор. Среди подтаявшего снега повсюду валялись осколки выбитых стёкол, куски штукатурки. Из погребов один за другим выбирались жильцы и начинали расходиться по своим квартирам. Вот вылезла из погреба Катерина, нагружённая узлами с постелью, за нею осторожно поднялись по скользким ступенькам Елена Матвеевна и Лора; под руки вывели старика Сметанина.
– Пойдём домой, холодно, – сказала Вера.
– Пойдём.
Девочки повернули к себе на задний двор, но в эту минуту услышали какой-то шум.
В узкую калитку гуськом вошли шесть человек, обвешанных ручными гранатами и обмотанных пулемётными лентами. Двое из них были одеты в дорогие енотовые шубы, видно только что снятые с чужого плеча, один был в солдатской шинели, остальные в простых крестьянских зипунах.
Как раз в это время через двор проходил молодой Сметанин.
Увидев вооружённых людей, он хотел было юркнуть в подъезд, но не успел.
– А ну стой, не бежи! – крикнул ему огромный детина в меховой шубе нараспашку.
Сметанин остановился.
– Ты кто будешь? – спросил тот, что был в меховой шубе.
– А вы кто?
– Гайдамаки. Что, небось обрадовался? Не, мы махновцы… Мы ваших любимчиков в порошок стёрли и в Днипро скинули…
– Махновцы! Бежим домой! – толкнула Вера Марийку в бок.
– Подожди, посмотрим, что дальше будет…
– А ну, веди нас в свою кватеру, – сказал Сметанину один из махновцев, смуглый парень с яркобелыми зубами.
– У меня больной старик-отец. Не напугайте его, пожалуйста, – забормотал Сметанин и зачем-то снял картуз.
– Идём, идём!… Поговори тут ещё…
Махновцы вошли в подъезд.
Стрельба смолкла, но все сидели по домам, боясь выглянуть на улицу. В городе было тревожно. Махновцы грабили подряд все квартиры и, уходя, для острастки оставляли возле порога парочку ручных гранат.
– Ну, нам бояться нечего – к нам не придут, – говорила Наталья: – что с нас взять? Пуговица в кармане да блоха на аркане.
Но видно было, что Наталья всё-таки боитсямахновцев. Она не выпускала ребят во двор, при каждом шорохе вздрагивала и бледнела.
В восемь часов вечера дворник запирал ворота на железный засов. Во всех окнах было темно, во дворе, занесённом сугробами, пусто и страшно. Весь город точно вымер. Только изредка раздастся где-нибудь выстрел или пьяный выкрик – и снова всё стихает.
И вдруг на третий день снова началась пальба. Снова жильцы дома Сутницкого полезли прятаться в погреба. Снова Марийка, Вера и Сенька сидели на одеяле возле печки и при сильных взрывах ничком ложились на пол.
Всё было совсем как три дня назад. Только сейчас никому не было известно, кто наступает.
Одни говорили, что стреляют гайдамаки, другие – что это возвращаются немцы, третьи уверяли, что это наступают французские и английские союзники, которые хотят захватить Украину.
Полуцыган, который утром выходил из дома, спросил у одного махновца, кто наступает на город.
Махновец ответил:
– А кто его зна! Всё одно враг…
На этот раз перестрелка стихла очень скоро.
В подвал прибежала Машка:
– Девчата, бежим на улицу! Махновцы отступили, на Казачьей улице пулемёт кинули… А у самых наших ворот дохлая лошадь лежит…
Большая чёрная лошадь лежала посреди мостовой, запорошённая снегом. Две голодные собаки кружились возле неё.
– Не хочу глядеть, она страшная, – сказала Вера и потянула Марийку за руку. – Пойдём домой.
– Ну погоди минутку. Смотри, у неё глаз точно стеклянный.
Мимо девочек проскакали на взмыленных лошадях четыре всадника. Один из них осадил на полном скаку коня и крикнул:
– Девочки, а где тут будет центральный телеграф?
У всадника на отвороте шинели был приколот красный бант, а когда он наклонился, на барашковой папахе блеснула пятиконечная звёздочка.
– Телеграф – на Кирилловской, прямо, а потом за угол, – сказала Вера.
Всадники скрылись за углом, а Марийка всё ещё стояла и глядела им вслед.
– Видела красную звезду? Это наши! – закричала она, наконец придя в себя.
ДОРОГОЙ ГОСТЬ
Город заняли большевики. В этот же день на Соборной площади был устроен митинг.
Возле засыпанной снегом паперти собора красноармейцы установили наспех сколоченную трибуну.
Марийка, Машка и Сенька прибежали на площадь, когда вокруг трибуны уже собралась большая толпа. Падал густой снег, вороны, каркая, кружились над площадью и садились на колокольню.
Ребята никак не могли протолкаться к трибуне, а из-за спин им ничего не было видно.
– Девчата, идите, за мной, – сказал Сенька, – мы на ограду влезем…
Пробираясь к ограде, Сенька нечаянно толкнул какую-то бабу в овчинном тулупе. Баба начала ругаться и хотела схватить Сеньку за ворот, но он ускользнул и спрятался позади Марийки и Машки.
Наконец все они взгромоздились на peшётку церковной ограды. Сенька даже умудрился сесть верхом на железные прутья, а Марийка и Maшка стояли на кирпичном выступе и держались рукой за холодные шишечки и крестики решётки.
Отсюда, сверху, вся трибуна была видна как на ладони. На трибуне стояли несколько военных.
Вот вперёд вышел один из них, молодой, черноглазый, с рукой на перевязи.
– Товарищи, – сказал он и обвёл глаза толпу, – регулярные войска Красной Армии разгромили гетманские отряды национально-буржуазного правительства…
«Да кто же это говорит? Да может ли это быть?!»
– Саша, Сашенька!… – закричала Марийка и кубарем скатилась с ограды прямо в снег.
Пролезая под ногами, упираясь локтями в чьи-то животы, Марийка начала проталкиваться вперёд. Люди наклонялись и удивлённо разглядывали курчавую девочку в сбившемся набок платке, которая, пыхтя и тяжело дыша, пробивала себе дорогу к трибуне. Какой-то старик пихнул Марийку что было силы, но Марийка даже не почувствовала боли. Она помнила только одно: Саша жив, здоров, вот он стоит на трибуне и говорит речь…
На следующий вечер в подвале у печника ждали гостя. На столе, покрытом скатертью, стояли ржаные коржики, бублики, творожные лепёшки и полбутылки водки.
– Можно бы и без вина обойтись, – сказала Наталья. – Саша-то, кажись, непьющий.
– Ничего, на радостях выпьет, – отвечал печник. – Советская власть не каждый, день город занимает…
Марийка с Верой сидели возле заиндевевшего окна и, то и дело протирая его, смотрели во двор.
– Что ж он не идёт! – говорила Марийка. – Сказал – будет в восемь часов, а скоро уже половина девятого…
– Придёт. Делов-то, наверно, у него много, – успокаивала её Вера.
Сенька подбросил в печку кусок деревянного забора и подошёл к девочкам:
– Марийка, что ж твой Саша не идёт? Обманул?
– Отстань! Я почём знаю…
В эту минуту мимо окошка мелькнула тень: кто-то спускался по ступенькам в подвал.
– Идёт! Идёт! – закричали ребята.
Дверь распахнулась. Саша-переплётчик в длинной, до пят, шинели стоял на пороге. Одна рука у него была забинтована; здоровой рукой он снял военную фуражку с красной звёздочкой и низко поклонился:
– Вечер добрый! Здравствуйте, Пелагея Ивановна. Давненько мы с вами не виделись…
Ребята окружили Сашу и начали стаскивать с него шинель.
Сенька сейчас же завладел его фуражкой и пустой кабурой (наган Саша вынул и спрятал в карман).
– Ну, теперь можно и к столу, – сказал Полуцыган.
Все расселись вокруг стола.
– Вот, Сашенька, живём мы здесь уже полгода, – говорила Поля, – приютили люди добрые, дай им бог здоровья. Гайдамаки-то нас из швейной комнаты прямо на улицу выбросили.
– Они, Саша, нас большевицкой породой обозвали, – сказала Марийка.
– А ты разве не большевичка?
– Большевичка!
– То-то же…
Саша бросил таблетку сахарина в стакан с густым морковным чаем. Марийка, точно вспомнив что-то, вскочила с места и побежала к дверям.
– Ты куда это?
– Я за Стэллой. Она просила её позвать, когда Саща придёт.
– И Патапуфа приведи! – крикнул Саша.
Через минуту Марийка вернулась с Патапуфом и Стэллой.
– Жив? Молодчина! А мы тут вас уже oплакивать собирались, – сказал Патапуф.
– Да, да! – закричала Стэлла. – Особенно когда этот офицер нас напугал… Но всё-таки я чувствовала, что Саша спасётся из контрразведки.
– А ты разве, Сашенька, в контрразведке сидел? – спросила Поля.
– Как же. Разве вам Марийка не рассказывала? Меня ведь в цирке арестовали.
– В каком цирке? – спросила Поля и удивлённо посмотрела на Марийку, которая сидела, подперев руками горящие щёки.
Тут Саша рассказал про то, как клоун прятал его в цирке, как Марийка со Стэллой носили ему по вечерам еду и как его арестовали во время представления.
– Господи! А мы-то ничего и не знали! – всплеснула руками Поля. – Ишь ты, скрытница какая! Хоть бы матери проговорилась…
– Так вот она куда всё бегала по вечерам! – закричала Вера.
– Я велел Марийке и Стэлле держать язык за зубами, – сказал Патапуф: – ведь за Сашей следили, и приходилось быть настороже.
Все с уважением посмотрели на Марийку н Стэллу.
А они сидели сияющие по обеим сторонам Саши и от радости не могли даже есть.
– Да, бывает… – сказал Полуцыган. – Со мной тут тоже чуть история не приключилась. Уже было нагайками хлестали и под арест вели, да, спасибо, печка выручила…
– Погоди ты с печкой! – перебила его Наталья. – Пусть лучше Саша – не знаю, как по отчеству величать, – расскажут, как они спаслись…
– Что ж тут рассказывать? Подоспели наши и выпустили меня на волю. А то бы и посейчас сидел в контрразведке. Конечно, если бы в расход не вывели. Да это им невыгодно было. Они наперёд хотели выведать, кто да кто из наших в городе остался. Чуть не каждый день на допрос меня таскали. Однако не выгорело…
– А с рукой что?
– Вывихнули, когда из цирка вели.
Марийке было так жарко, что она встала из-за стола и пошла в сени напиться холодной воды.
В сенях она зачерпнула из кадки полный ковшик и жадно припала к железному краешку.
Вдруг кто-то толкнул её так сильно, что ковш вывалился у неё из рук и плюхнулся в кадку. Марийка оглянулась и увидела Сеньку; он стоял перед ней со сжатыми кулаками.
– Ты что, Сенька, очумел? Ведь больно!
– Погоди, ещё не так получишь!… Дрянь этакая!… Всё скрытничаешь… Не могла мне сказать про Сашу! Я это тебе припомню!
И Сенька ешё раз дал Марийке такого тумака, что у неё искры из глаз посыпались.
Но Марийка на него не рассердилась. Она понимала, что если бы она была на Сенькином месте, ей тоже было бы очень обидно.
НОВАЯ ЖИЗНЬ
Снова в городе перемены. Над домом Шабада опять развевается красный флаг. Бывшая Казачья улица теперь опить называется улицей Свободы, как и полгода назад.
Но дело не в том, что переменились названия улиц, а в том, что теперь всем стало ясно: переменились они в последний раз, навсегда.
Полуцыгац снова сделался председателем домкома и целые дни бегал и хлопотал, улаживая разные домовые дела. А дел у него много. Раньше всего он раздобыл где-то навозу и стал вместе с Ковтюном отогревать замёрзший водопровод. А с весны домком начал переселять подвальных в верхние этажи.
Шамборский был арестован. Шамборщиха вместе с Вандой куда-то исчезли; никто не видел, как они переезжали; во дворе говорили, что они здесь же, в городе, у каких-то родственников. В квартиру Шамборского перетащили свой скарб три семьи рабочих с лесопилки. Прачку Липу вселили к доктору Мануйлову; Сутницкому отвели две комнаты в соседнем доме, где была мастерская Таракановой.
Квартиру Сутницкого перегородили пополам. В одну половину должно было въехать какое-то учреждение, а в другой половине разместились: водопроводчик Ковтюн, Полуцыган и Поля с Марийкой. Семье Полуцыгана досталась бывшая гостиная Сутницкого. Полуцыган поставил посреди комнаты фанерную перегородку, так что получилось две комнаты. Как раз над перегородкой, которая не доходила до потолка, висела большая хрустальная люстра, та самая, в которую стреляли гайдамаки. Когда где-нибудь рядом хлопали двери, с люстры, повреждённой гайдамаками, начинали сыпаться хрустальные подвески. Их было так много, что Марийка и Вера нанизали себе по целому ожерелью.
На балконе Сутницкого, где раньше стояла золочёная клетка с попугаем, теперь хозяйничал Сенька Полуцыган. На балконе постоянно гудел примус, вниз сквозь решётку капали какие-то цветные жидкости, сыпался мел и толчёный уголь.
Поля с Марийкой занимали большую комнату – бывший кабинет Сутницкого. Всю мебель отсюда забрали для учреждения, и в комнате из вещей Сутницкого осталась только одна стоячая бронзовая лампа, которая была выше Марийкиного роста. Эта лампа стояла на полу и была такая тяжёлая, что её трудно было сдвинуть с места. Наверху среди шести матовых абажурчиков в виде язычков пламени, сидел, раскинув крылья, чёрный бронзовый орёл.
Теперь у Марийки было два окна, много простора и воздуха. Позднее солнце заглядывало сюда только часам к трём, но зато уже держалось до самого вечера, и Марийке это очень нравилось. На закате вся комната была залита красноватым светом, точно отблеском дальнего пожара Бронзовые крылья орла на лампе начинали золотиться, искриться и даже как будто шевелиться. Марийке казалось, что орёл вот-вот сорвётся с лампы и улетит.
Коммунхоз выдал Поле мебель: старый исцарапанный шкаф, один венский стул, одну круглую вертящуюся табуретку от рояля, столик на выгнутых золочёных ножках и красный плюшевый диван. Под сиденьем дивана было много разного хлама. Марийка часто находила там какие-нибудь редкости: огрызки карандашей, игральные карты и грязные крахмальные воротнички. Каждый день Полуцыган обходил все квартиры и учил новых жильцов, как нужно обращаться с печками и кухонными плитами. Если где-нибудь был забит дымоход или не в порядке плита, председатель домкома недолго думая закатывал рукава и принимался за работу.
– Печка – она сооружения нехитрая, – говорил он хозяйкам, – но ухода за собой требует хорошего, что за ребёнком…
Сутницкий изредка заходил во двор с кошёлкой в руках. Он направлялся в сарай, где у него оставались дрова. Наложив полную кошёлку берёзовых поленьев и связав ручки верёвкой, он, кряхтя, взваливал кошёлку на спину и тащил через двор.
– Сергей Иванович, дозвольте мне дровишки поднести, – почтительно кланяясь, говорил ему старый дворник.
Сутницкий медленно опускал кошёлку с плеч, ставил её на землю, потом начинал хрипеть, топать ногами и кричать на дворника:
– Пошёл прочь!… Не прошу!… Никого не прошу! Сам сделаю!… Приучаться надо! Не сегодня-завтра пошлют землю копать!
Тут и там открывались окна, женщины выглядывали во двор и качали головами, а Сенька, свесившись с балкона, кричал:
– Ну и пусть себе приучается!…
Прачка Липа и Митя жили теперь у доктора Мануйлова, в детской Лоры.
Докторша хотела было подсунуть им швейную комнатку, в которой раньше жили Поля с Марийкой, но комиссия, переселявшая прачку, нашла, что швейная комната слишком мала для двоих.
Вот и пришлось Лоре переехать в швейную комнату со своей кроваткой и всеми игрушками…
Марийка долгое время не решалась зайти к Липе и посмотреть, как они с сыном устроились на новоселье.
Если ей нужен был зачем-нибудь Митя Легашенко, она становилась под его окном и кричала, задравши голову:
– Митька! Ми-ить!…
Так продолжалось до тех пор, пока Марийка не встретила как-то раз во дворе возле водопроводного крана докторшу Елену Матвеевну, которая тащила кувшин с водой.
Марийка хотела проскочить мимо, но докторша вдруг с ней заговорила:
– Ты не видела Катерину? Ушла куда-то и оставила нас без воды…
– Не видала.
– Если увидишь, скажи ей, чтобы она скорей шла домой…
После этого разговора Марийка осмелела и начала ходить к Мите Легашенко.
Поля работала теперь кухаркой в детской больнице.
Марийка с нетерпением дожидалась каждого воскресенья.
Раньше, когда Поля служила у доктора, ей тоже полагалось гулять по воскресеньям. Ho в воскресные дни у докторши обычно собирались гости, с утра приходилось печь пироги, и раньше пяти-шести часов вечера Поля не освобождалась. Теперь же день отдыха начинался с девяти часов утра, когда Поля с Марийкой просыпались. Они вместе прибирали свою комнату, потом отправлялись в баню, где долго мылись и яростно тёрли друг друга мочалками.
После возвращения из бани Поля с Марийкой садились пить чай.
Марийка начинала читать вслух какую-нибудь книгу, а Поля слушала чтение, штопая или удлиняя старые Марийкины платья.
– Ишь ты! – говорила она и покачивала головой. – Напишут же так… Ну, читай, читай!
Марийка принималась читать быстрее. Чтобы Поле было ещё интересней, она начинала менять голос на разные лады.
– Постой, постой… – вдруг говорила Поля. – А Павел Иваныч, это кто же будет?
– Ах, мама, опять ты не слушаешь!… Это Чичиков… Тот самый, что с Коробочкой Торговался.
– А я и прослушала… Голова-то разными мыслями забита. Ну, читай дальше.
Через минуту Поля опять спрашивала:
– Погоди, а зачем же он всё по помещикам ездит? Сидел бы дома…
– Так он же мёртвые души покупает…
– Ах ты, моя умница! – умилялась Поля. – Всё-то ты у меня знаешь, как старая старуха…
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ МАРИЙКИ
Однажды Марийка проснулась, когда матери уже не было дома. Она вскочила с дивана, достала из шкафа краюху хлеба и кусочек сахару и снова улеглась. Когда она сгрызла весь сахар, начала кувыркаться на диване так, что пыль столбом повалила.
Марийке почему-то было очень весело: то ли потому, что в шкафу стояло ещё полное блюдце сахару, то ли потому, что впереди был длинный солнечный день.
В коридоре печник разговаривал с женой:
– Наташа, какое сегодня число?
– Четырнадцатое июля.
– То-то же. Мне завтра в коммунхоз идти, в двенадцать часов собрание будет…
Марийка так и подскочила на своём диване. Завтра пятнадцатое июля, день её рождения! Завтра она вырастет на целый год, ей исполнится одиннадцать лет.
Она начала торопливо одеваться.
– Побегу к маме в больницу. Она, наверно, забыла, что завтра моё рождение. Надо ей сказать!
Марийка выскочила за вороха и побежала вниз по бульвару знакомой дорогой, по которой она так часто бегала, когда носила доктору отбивные котлеты на завтрак.
Вот остался позади базар, вот Гоголевский сквер, вот наконец и больница. Марийка прошла через длинный коридор детского отделения, спустилась по пяти ступенькам вниз и вошла в кухню.
Над огромной плитой плавали клубы пара.
Кухарки стояли на скамеечках возле плиты и помешивали длинными палками кашу в медных котлах. Стучали ножи, пахло подгорелым маслом и капустой. На столах стояли вёдра с вишнями для киселя.
Поли здесь не было.
– А где же мама? – спросила Марийка.
– Её главный позвал, они все в конторе сидят, – сказала одна из кухарок.
Контора была недалеко от кухни. Марийка заглянула в стеклянную дверь, до половины завешанную марлевой занавеской.
В конторе за столом сидело несколько человек. Здесь был главный врач, толстый старик в золотых очках, который лечил Марийку, когда она болела скарлатиной. Рядом с ними сидели два незнакомых доктора в белых халатах, кастелянша, доктор Мануйлов и Поля. Марийка даже: глазам не поверила. Да, Поля в своём поварском колпаке, красная и как будто сердитая, сидела рядом с доктором Мануйловым и что-то говорила. Все её внимательно слушали, а старый доктор даже приставил ладонь к уху.
«Вот какая у меня мама! – с гордостью подумала Марийка. – Все доктора её слушают и головой кивают».
Марийка осторожно приоткрыла дверь и приложила ухо к щели.
– Так прямо и скажу, что это непорядок, – говорила Поля. – Позавчера нам завхоз привёз вместо говядины одни жилы. Разве ж можно больных детей таким мясом кормить? Да от такого мяса и здоровый больным станет… Побежала я сама на бойню. Гляжу, а там лазаретный завхоз получает жирную свинину – ну прямо чистое сало. Значит, можно достать хорошее мясо? Можно. Надо только на месте подежурить да поругаться с кем следует, да похлопотать у кого надо. Опять же, что получилось у нас со пшеном?… Завтра и суп засыпать нечем. Нет уж, Илья Давыдыч, утречком я сама пойду провизию добывать, на завхоза надежда у меня слабая…
– Вот-вот, товарищ Внукова, я не возражаю, – обрадовался главный врач. – Возьмите себе бумаги и сходите-ка сами в Губпродком. Вы женщина энергичная и добьётесь своего.
– Да, да, – кивнул головой доктор Мануйлов, – на Пелагею Ивановну можно положиться. Она человек хозяйственный.
«Ишь ты, – подумала Марийка, – теперь хвалит и Пелагеей Ивановной называет…»
Все поднялись из-за стола.
Марийка отскочила от дверей.
– Ты чего тут околачиваешься? – спросила Поля, быстро выходя из конторы.
– Я к тебе пришла.
– Некогда мне, беги домой.
Поля торопливо направилась на кухню.
– Мама, постой-ка! Завтра моё рождение.
– Ну, так что?
– Я гостей хочу позвать – Машку, Стэллу, Веру и Сеньку. Хорошо б Сашу позвать, да он как раз в район уехал…
Поля остановилась, посмотрела на взволнованное лицо Марийки и засмеялась.
– Ну ладно, дочка! Испеку я тебе завтра пирогов с картошкой, зови подруг.
И она быстро ушла на кухню.
А Марийка помчалась домой.
«Сейчас побегу гостей звать, – думала она дорогой. – Эх, жалко, что Саши нет!… А вдруг уже вернулся? Забегу-ка я по пути в Совет».
Возле Гоголевского сквера у Марийки развязался шнурок на башмаке. Она наклонилась и начала завязывать его. А когда выпрямилась, то увидела, что впереди неё шагают трое людей – двое военных, а третий в синей рубашке, подпоясанной шнурком, без шапки. Он был очень похож на Сашу.
«Неужели он? Как будто Саша».
Марийка догнала мужчин и на цыпочки, пошла позади, разглядывая темноволосого парня без шапки. Он или не он? Никогда ещё она не видела у Саши-пёреплётчика такой рубашки. А сапоги как будто его.
Осмелев, Марийка уже протянула руку, чтобы тронуть Сашу за плечо, как вдруг один из военных оглянулся.
– Тебе чего, девочка?
Марийка вздрогнула и отскочила назад, а темноволосый парень повернул голову и весело сказал:
– Марийка, это ты? Здравствуй! Чего ж ты испугалась?
Военные, улыбаясь, смотрели на Марийку.
– Саша, – сказала она тихонько, – знаешь, завтра ведь моё рождение. Приходи обязательно в семь часов, я ребят позову, а мама пирогов напечёт… Придёшь, а?
– Приду непременно, кучерявая, – ответил Саша громко и, похлопав Марийку по плечу, опять заговорил со своими военными.
А Марийка побежала дальше. Какое солнце! Какое высокое синее небо! Как весело чирикают воробьи, точно и у них тоже завтра день рождения…
Не заходя домой, Марийка обошла ребят и позвала их к себе на завтра. Потом она вернулась в комнату, наскоро перекусила, сняла башмаки и, надев старое, выцветшее платье, принялась за уборку. Ей хотелось, чтобы к завтрашнему дню всё вокруг неё блестело.
Никогда ещё Марийка не прибирала свою комнату с таким удовольствием, как сегодня. Потная, раскрасневшаяся, с вихрами, торчащими как рога, она таскала вёдра с водой, без конца поливала дубовый паркет, ползала на четвереньках, скребла его песком и что было силы тёрла щёткой. На одной паркетной плитке было чернильное пятно. Марийка отскоблила его ножом. Затем она протёрла оконные стёкла и вымыла подоконники горячей водой с мылом.
Теперь оставалось вымыть дверь. Низ двери Марийка вымыла очень быстро. Потом она влезла на стул и отмыла ещё кусок. Потом пришлось поставить на стул круглую табуретку от рояля. Табуретка качалась и скрипела, мыльная вода затекала в рукава, но всё же Марийка отмыла ещё полоску. А выше она уж никак не могла достать.
Марийка вздохнула, посмотрела на тёмный неотмытый кусок наверху, у самого карниза, потом махнула рукой и принялась начищать медную ручку зубным порошком. К вечеру она так устала, что не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Всё-таки она сбегала в прачечную за тёплой водой, помылась и легла спать, не дождавшись матери.
Утром, когда она проснулась, она увидела возле себя на стуле клочок бумаги, исписанный кривыми буквами, без точек и запятых: «Поздравляю доченьку тесто для пирогов поставила приду в пять часов будем пекти мама».
«Сегодня моё рождение!» – вспомнила Марийка.
Она вскочила и в одной рубашонке побежала смотреть квашню с тестом, которая стояла на табуретке, прикрытая полотенцем.
Теста было совсем немного, на самом дне. От него пахло свежими дрожжами.
«Как мало! – подумала Марийка. – А вдруг не хватит? Ну нет, уж мама знает, сколько надо теста…»
Она оглядела комнату.
«Какая чистота! Нигде ни пылинки. Эх, хорошо бы ещё нарвать цветов и поставить на стол! Какое ж это рождение без цветов! Но где их взять? А что, если пробраться в архиерейский сад и нарвать там жасмину?»
Марийка заперла дверь на ключ и пошла двора.
Архиерейский сад был на другом конце города, недалеко от той улицы, где жила когда-то бабушка Михельсон. Сквозь кружевную чугунную решётку этого сада пробивались густые ветки сирени, жасмина и боярышника. В тех местах, где кусты росли пореже, в просветы между листьями можно было разглядеть тенистые аллеи, яркие цветочные клумбы и дорожки, посыпанные красным песком. Где-то в глубине за деревья светлел белый дом архиерея и блестел медный крест часовенки. Каким чудесным и таинственным казался всегда Марийке этот сад!… Ворота его были постоянно на запоре, а в белом доме жил старый архиерей – самый толстый и важный священник в городе. Однажды Марийка увидела архиерея через решётку сада. По аллее медленно шёл огромный, пузатый старик, весь в чёрном, с длинными седыми волосами до плеч. Он был похож на волшебника.
Уже давно Марийка слышала во дворе, что сразу же после революции архиерей удрал в какой-то далёкий монастырь. Говорили, что знаменитый архиерейский сад скоро откроют для всех. Вот в этот-то сад Марийка и решила отправиться за цветами.
«Раз этот сад теперь народный, – думала она, – значит, мне позволят немного цветов нарвать…»
Но когда она подошла к воротам, она увидела, что на калитке висит большой ржавый замок. Видно, сад ещё не успели открыть. Марийка побрела вдоль чугунной решётки. Из сада доносился запах тёплой и влажной земли, жасмина и ромашки. Кусты в этом году разрослись так густо, что ничего уже нельзя было разглядеть сквозь ветви. Марийка оглянулась. Узкая улица была совсем пуста. Кругом ни души. Только старая белая коза бродила по мостовой, пощипывая траву. Солнце стояло уже высоко и припекало Марийкину голову. Марийка вытерла вспотевший лоб, опять оглянулась вокруг и вдруг начала карабкаться на чугунную ограду. Ещё минута – и она спрыгнула в архиерейский сад.
Как здесь было тенисто и прохладно! Столетние липы высоко раскинули свои ветви, и солнцу, видно, нелегко было проникнуть сквозь зелень. Нерасчищенные дорожки заросли высокой травой, а лужайки, точно белым снегом, были осыпаны ромашкой. Жасмин уже начал отцветать, и только на двух кустах Марийка нашла душистые, чуть желтоватые цветы.
Марийка сплела венок из ромашек и надела его на свои курчавые волосы. Ей не хотелось отсюда уходить, и если бы не гости, которых они позвала к семи часам, то она осталась бы в саду до вечера. Но ведь надо ещё пироги печь!
Марийка нарвала большой букет цветов – ромашки, жасмина и петуньи, – а в середину букета она воткнула два больших красных мака, которые она нашла на одной заросшей клумбе среди сорной травы.
Потом она перелезла через ограду и побежала домой, то и дело нюхая свой букет.
Дома Марийка поставила цветы в синий кувшин. В комнате сразу хорошо запахло и стало нарядней.
Чем ближе к вечеру, тем больше Марийка беспокоилась, что мать запоздает и они не успеют напечь пирогов. Каждую минуту она приподнимала полотенце и заглядывала в квашню с тестом. Ей казалось, что тесто поднимается очень медленно, и она прикрыла квашню подушкой для теплоты.
В половине пятого Поли ещё не было.
А что, если она забыла про рождение? Уж такая деловая теперь стала!… Не до Марийки ей теперь…
Марийка решила сама разделать тесто. Она обвязала живот полотенцем, сняла скатерть со стола и насыпала горку муки.
В дверь постучались.
– Кто тут?
– Марийка, чего ты целый день сидишь на замке? – пропищал за дверью тоненький голосок Веры.
– А тебе чего?
– Ничего. Скоро ли ты к себе на рождение пустишь? Ждать надоело…
– Сказано – в семь часов! Раньше нельзя.
Вера потопталась под дверью и ушла. Через десять минут опять постучались. Это наконец была Поля.
– В Губпродкоме задержалась, – сказала она, положив на стол какой-то узелок, – зато выхлопотала мешок рису. Это для больных ребят лучшее питание. Батюшки, цветы какие! Где ты раздобыла?
– Уж раздобыла. Мама, а что это в узелке?
– Подарок тебе купила. Вот гляди.
Поля вытащила из узелка что-то белое, в кружевах, похожее на занавеску.
– Что это?
– Юбка, – сказала Поля. – Настоящий батист. Платье тебе сошью на славу. Выстираю, подкрахмалю – будет как новое. Эта старушка, что продавала, клянётся, божится, что юбка только два раза стирана. Я, правда, не думала покупать, да уж очень дёшево.
– Эх, кабы сразу можно было надеть! – сказала Марийка, прикинув на себя юбку.
– Ну уж и сразу! Успеется. Давай, что ли, рожденница, пирожки лепить. Половину с вишнями, половину с картошкой.
Было очень весело вырезывать стаканом кружочки из теста, накладывать в них сочные вишни и лепить пирожки для себя и для своих гостей.
Когда Поля пошла на кухню топить плиту, Марийка надела чистое бельё и платье-татьянку.
«Скоро придут, – думала она, заглядывая то так, то этак в узенький осколок зеркала, – вот только Саша бы не запоздал…»
В шесть часов в коридоре затопали и кто-то громко забарабанил в дверь кулаком. Это явились гости – Машка, Митя, Сенька и Вера. У них не хватило терпения дожидаться семи часов.
Машка смочила водой свои торчащие вихры и подвязала их синей тряпочкой. Свои парусиновые туфли она так густо начистила мелом, что они оставляли на полу белые следы. Все остальные были в своём обычном виде, а у Сеньки щека даже была выпачкана сажей.
– Марийка, вот тебе от меня подарок, – тихонько сказала Вера, протягивая салфеточку.
На салфеточке были вышиты красными нитками две вишни.
– Возьми, вот только строчку я сейчас дошью…
Вера села в угол, вытащила из кофты иголку с красной ниткой и принялась за шитьё.
– А это от меня на память, – сказал Сенька Полуцыган и, развернув бумагу, протянул Марийке жестянку из-под кофе, наполненную до краёв какой-то чёрной кашей.
– Что это? – спросила испуганно Марийка.
– Гуталин. Собственной работы!
Марийка осторожно поставила этот подарок подальше под кровать.
Машка подарила Марийке роскошный флакон из-под одеколона «Грёзы роз».
– Понюхайте, ещё пахнет, – сказала она.
Все понюхали флакон.
– Если налить в него тёплой воды и хорошенько взболтать, можно будет душиться, – сказала Машка.
Марийка сейчас же налила воды, взболтала и отнесла флакон на окошко – пусть настоится.
– Ну, у меня тоже есть для тебя подарок, – сказал Митя Легашенко, – только не знаю, понравится ли.
Он запустил руку в карман штанов, вытащил желтоклювого, взъерошенного галчонка и посадил его Марийке на плечо.
– Он из гнезда выпал, а я его подобрал… Он умный, всё понимает, как человек. Я его Гулькой прозвал…
Все начали гладить галчонка, а он вертел во все стороны своей большой головой, внимательно смотрел на ребят круглыми блестящими глазами и, видно, нисколько не боялся.
Вот это подарок!
– Гуленька! Гулька!… – приговаривала Марийка, поглаживая блестящие пёрышки галчонка, который разевал клюв, как будто показывал горло.
– Он есть хочет, – сказала Машка.
Все принялись ловить мух и кормить Гульку.
Вдруг дверь без стука распахнулась. Стэлла, улыбаясь, стояла на пороге с длинной коробкой под мышкой.
– Стэлла! Стэлла!… – закричали ребята.
– Марийка, открой коробку и посмотри, – сказала Стэлла, – это от меня и от моего папы.
«Какое большое! – думала Марийка, открывая крышку. – Что бы это могло быть?»
В коробке лежал какой-то странный предмет, похожий на огромную и плоскую бутылку. Он был старательно завёрнут в газету и обвязан верёвочкой.
Марийка начала развязывать пакет. Ребята столпились вокруг и дышали ей прямо в лицо. Под первой бумажной обёрткой оказалась вторая, под второй – третья, а под третьей – четвёртая. Казалось, бумаге не будет конца – на полу уже лежала целая гора газет.
«Какой чудной подарок! – думала Марийка. – Ну, уж Стэлла придумает тоже!…»
Наконец она развернула последнюю обёртку.
– Гитара! – закричали ребята.
Да, это была гитара, перевязанная красным бантом; настоящая гитара с туго натянутыми струнами.
– Я научу тебя на ней играть, – сказала Стэлла, – а пока повесим её на стенку.
В эту минуту Поля внесла миску, полную горячих пирогов.
– Мама, смотри, что мне Стэлла подарила!…
Поля взглянула на гитару, висевшую над кроватью рядом с серебряными часами.
– Вот так подарок! Будем теперь с музыкой. А ты, Стэллочка, у отца-то спросила – можно ли такую дорогую вещь дарить?
– Это он сам и придумал, – сказала Стэлла.
– Мама, а посмотри, какой галчонок, его Митя под деревом подобрал… Он у нас будет жить.
– Ишь ты, птенчик! – сказала Поля. – Да разве можно ему в комнате жить? Того и гляди наступишь на него.
– Марийка, а ты посади галчонка в золотую клетку, – пропищала Вера, которая всё ещё сидела в уголке и торопливо дошивала строчку на салфетке.
– В какую золотую клетку? – спросила Марийка.
– Ну, знаешь, у нас в кладовой стоит. Ещё в ней Сутницкий своего покойного попку держал.
Сенька сейчас же побежал в кладовую и притащил большую золочёную клетку. Клетка была очень красивая, со множеством жёрдочек, с кольцом, в котором когда-то раскачивался попугай, и с фарфоровой ванночкой для воды.
Галчонка посадили в кольцо, но он не умел в нём сидеть и сейчас же валился на дно клетки. Он, ковыляя, обошёл свою новую квартиру и наконец залез в ванночку. Тут ему, наверно, понравилось. Он почистил клювом пёрышки, опустил свои серые перепончатые веки и заснул.
– Ну, вот и нашёл себе местечко! – сказала Вера.
Было уже около девяти часов, а Саша-переплётчик всё не шёл. Решили пить чай без него.
– Ешьте, голубчики, за здоровье рожденницы. Вот эти круглые пирожки – с вишней, а длинные – с молодой картошкой.
Но гостей не приходилось особенно упрашивать. Они сидели вокруг стола – кто на стуле, кто на табуретке – и жевали так, что только за ушами трещало.
Саше отложили его порцию и прикрыли тарелкой. А он всё не шёл и не шёл.
В десять часов все гости разошлись. С галчонком в руках Марийка вышла на крыльцо и присела на каменных ступеньках. Ей хотелось немного посидеть одной после этого длинного и шумного дня.
Большая круглая луна стояла прямо над крыльцом. Акации отбрасывали длинные чёрные тени. С полянки тянуло острым запахом скошенной травы.
Марийка подобрала под себя босые ноги и cунула за пазуху заснувшего галчонка.
В темноте послышались шаги. Кто-то подходил к крыльцу.
– Саша? – крикнула Марийка, ещё не видя того, кто шёл.
– Я! А ты ещё не спишь?
– Нет, не сплю, Сашенька. Что ж ты опоздал? Я тебя ждала, ждала. Пойдём скорей – для тебя пироги оставлены.
Они вместе поднялись по лестнице и вошли в комнату.
Тут только Марийка заметила, что у Саши под мышкой толстый пакет.
После темноты комната показалась Марийке маленькой и очень светлой. Поля сидела у стола и мыла чашки.
– Вот поздний гость! – воскликнула она и пододвинула Саше пироги, накрытые тарелкой.
– Хорошо у вас, Пелагея Ивановна, – сказал он, надкусывая пирог. – Лучше, чем было за синей занавеской! Правда, кучерявая?
– Уж сравнил тоже… – сказала Поля. – Ведь здесь у самого Сутницкого кабинет был. Как увижу я иной раз, что он со двора на наши окна смотрит, так мне даже страшно становится.
Саша засмеялся.
– Не бойтесь, Пелагея Ивановна, – сказал он, – мы вас в обиду не дадим.
Марийка плохо слушала разговор – ей очень хотелось узнать поскорей, что у Саши в пакете.
А он, видно, забыл про него – положил на подоконник, да так и оставил.
«Может, это вовсе не для меня, – думала Марийка, – может, ему на службе сапоги выдали или другое что».
Саша заметил, что она всё время посматривает на подоконник.
– Ну-ка, Марийка, развяжи, – сказал он.
Марийка обрадовалась и стала быстро развязывать Сашин пакет.
В пакете оказалась сумка. Школьная сумка, блестящая, чёрная, с металлическим замочком и с двумя ручками, – совсем такая, какую видела когда-то Марийка у одной из Лориных подруг.
Сумка была не пустая. В ней что-то тарахтело и перекатывалось. Марийка открыла сумку и высыпала на стол несколько карандашей, ручку, линейку, резинку и три тетрадки.
– Это всё мне? – испуганно спросила Марийка, вертя в руке новенький карандаш.
За всю её жизнь у неё никогда не было целого, неочиненного карандаша. Ей всегда доставались только огрызки.
– Сашенька, это мне? Зачем?
– Как – зачем? – сказал Саша. Нынче тебе, Мария, в школу идти. Через два месяца занятия начинаются…
ШКОЛЬНАЯ ОСЕНЬ
Шатаясь по городу, Марийка с Машкой забрели на Филимоновскую улицу.
– Давай посидим в сквере, ноги устали, – сказала Марийка.
– Ладно. Я там листьев насбираю.
Девочки присели на скамейку в небольшом сквере, как раз напротив бывшей женской гимназии.
Машке не сиделось на месте, и она сейчас же побежала собирать красновато-золотистые листья клёна.
Марийка осталась одна на скамейке. Она смотрела на облицованный жёлтым кафелем, точно вылепленный из сливочной помадки, фасад гимназии. Ей вспомнилось, как её присылали сюда с завтраком для Лоры.
Теперь в этом доме было пусто. Одно из окон было распахнуто настежь. На подоконнике стояла женщина и протирала стёкла; даже слышно было, как скрипит под тряпкой стекло.
«Наверно, скоро занятия начнутся, – подумала Марийка. – Опять Лора будет ходить в гимназию под ручку со своей подругой. А я-то пойду ли в свою школу? Хоть бы открывали её поскорей! Надоело дома одной сидеть».
Марийка вздохнула.
Вернулась Машка с охапкой кленовых листьев:
– Ты чего нос повесила?
– Так. Пойдём, Машка, домой.
– Пойдём.
– Машка, а в гимназии уже окна моют, – сказала по дороге Марийка.
– Ну так что же? – равнодушно спросила Машка.
– Учиться охота.
– А мне так нисколечко.
С тех пор как Саша подарил Марийке сумку, карандаши и тетради, она не переставала думать про школу. Интересно, где ж откроется эта школа? Уж не там ли, где учился Сенька Полуцыган? Один раз Марийка даже отправилась на другой конец города, чтобы посмотреть Сенькино училище. Оно помещалось в узком и пыльном переулке возле вокзала. Марийка с грустью посмотрела на одноэтажное кирпичное здание с выбитыми во время перестрелки стёклами и с грязным крыльцом. Над крыльцом висела, держась только на одном гвозде, доска с надписью:
УЕЗДНОЕ 4-КЛАССНОЕ УЧИЛИЩЕ
Нет, Марийке совсем не хотелось учиться в этом грязном и скучном доме. Но всё-таки она обошла его со всех сторон, заглянула во двор и, шагая назад по кривым привокзальным улицам, подумала:
«Ладно уж! Пусть хоть эта-то школа поскорей откроется…»
Она начала каждый день громко читать вслух и писать чернилами. Уж конечно, в школу принимают только тех, кто скоро пишет и очень скоро читает! Тетрадки, подаренные Сашей, Марийка жалела и поэтому писала на обёрточной бумаге и на чистой стороне листков отрывного календаря. Она списывала целые куски из газеты или из «Мёртвых душ». Без линеек писать было очень трудно. Буквы сами собой съезжали вниз или подпрыгивали кверху. Строчки иной раз так далеко разъезжались врозь, что между ними приходилось вписывать новые строчки. Не пропадать же бумаге зря!
Но вот уж два месяца прошло с Марийкиного рождения, а про школу все ничего не слышно.
Марийка и Машка лениво брели по дорожкам сквера, подбирая листья. Листья были крупные и плотные, точно кожаные. Одни – красные, другие – лимонно-жёлтые, третьи – ржавые.
Марийке было грустно, она сама не знала почему.
Поднимаясь к себе по лестнице, она встретила Лору.
Лора пробежала мимо, что-то весело напевая. На Марийку она даже не взглянула.
«Уж опять нос задрала… Видно, все подруги в город вернулись, в гимназию собираются», – подумала Марийка.
Она пришла домой очень злая, пихнула ногой худую кошку, попавшуюся ей в коридоре, а Сеньку, который хотел дёрнуть её за волосы, обозвала «дохлым химиком».
Мать ещё не вернулась из больницы. Марийка отперла дверь, бросилась ничком на диван, полежала немножко и не заметила, как заснула.
Её разбудили чьи-то шаги. Она вскочила с дивана.
Глаза у неё запухли от долгого сна, в ушах звенело и затылок был тяжёлый, точно она спала вниз головой.
Уже наступил вечер, в комнате стояли сумерки, и Марийка не сразу разглядела мать.
Поля зажгла свет и подошла к дивану. От неё вкусно пахло осенним холодком и капустными кочерыжками– в больнице квасили капусту.
– Ну, дочка, – сказала Поля громко, – завтра пойдёшь записываться.
Марийка протёрла глаза:
– Куда записываться?
– В школу.
– В какую?
– Да сказано – в третью трудовую…
Марийка как встрёпанная вскочила с дивана:
– Мама! А меня возьмут?
– Неужели нет?
– А экзамен будет?
– Экзамен не экзамен, а проверка, говорят, будет. Посмотрят, как вы читаете да пишете.
– Ой, наверно, там нужно очень скоро писать!
Марийка схватила листок бумаги и карандаш и начала быстро-быстро чиркать на бумаге какие-то слова.
– Мама, прочитай! Можно разобрать?
Поля поднесла к глазам листок:
– Ишь ты, намарала! Раньше будто поразборчивей писала.
– Так зато ж это быстро!
Поля с сомнением покачала головой.
Марийка побежала во двор, чтобы рассказать ребятам новость. Но она опоздала. Чуть только она спустилась по лестнице, как увидела Машку, которая бежала к ней навстречу и кричала:
– Школа открывается! Бесплатная! Завтра записываться пойду!
– Значит, ты тоже учиться теперь надумала?
– А то что ж?
Всю ночь Марийка ворочалась с боку на бок, боялась проспать. Ей всё казалось, что если она опоздает в школу хоть на десять минут, для неё уже не хватит места.
Утром она встала очень рано, надела батистовое платье, которое ей Поля перешила из юбки, и побежала за Машкой.
Во дворе было пусто. Трава покрыта росой. На всех окнах закрыты ставни, даже куры ещё спали в своих курятниках. Марийка подошла к дворницкой и потопталась возле запертой двери. Постучать или не постучать?
Вдруг дверь отворилась, звякнув щеколдой. Старый дворник, зевая, вышел на крыльцо и побрёл через двор, волоча за собой метлу.
– Дедушка! – догнала его Марийка. – Машка встала?…
– Спит. А тебе чего надо в этакую рань?
– Да ничего…
Марийка подождала, пока дворник скрылся в сарае, и тихонько стукнула в окно:
– Машка! А Машка!…
В форточке показалась Машкнна голова с всклокоченными белобрысыми вихрами.
– Чего тебе?
– В школу пора…
– Да ты очумела? Только шесть пробило, а сказано к восьми приходить.
– Ну и что ж? Пока дойдём, пока всё разузнаем… Нет уж, Машка, ты как хочешь, а я сейчас пойду.
– Ну ладно, и я с тобой…
Через десять минут они вышли за ворота, и тут только Марийка вспомнила, что она не знает, где находится третья трудовая школа.
– А куда же идти? Где эта школа будет? – спросила она у Машки, жевавшей на ходу кусок хлеба.
– Как, где? На Филимоновской, в четырнадцатом номере.
– На Филимоновской? Это какой же дом? Я по номерам не знаю.
– А вот придём, тогда и увидим…
От волнения у Марийки началась икота. Она всю дорогу икала, а Машка над ней смеялась. Дошли до Филимоновской и стали смотреть на номера. Второй, четвёртый, восьмой, четырнадцатый номер… Жёлтый плиточный дом, точно вылепленный из сливочной помадки. Вот тебе и раз! Да ведь это ж гимназия!… А сказали – третья трудовая.
– Маша, а ты не напутала? Может, не четырнадцатый?
– Говорю – четырнадцатый.
Марийка и Машка поднялись на крыльцо и вдвоём толкнули огромную дубовую дверь. Она не поддавалась.
– Закрыто! Опоздали!… – в ужасе прошептала Марийка.
– «Опоз-да-ли»!… Как же! – передразнила её Машка. – Дай бог, чтоб через час открыли.
Она села верхом на каменного льва и, болтая ногами, принялась доедать свой хлеб. Марийка уселась тут же, на ступеньках.
Через час только начали сходиться ребята. Чуть ли не позже всех прибежал Володька из 35-го номера и, увидев Марийку, сначала удивился, а потом запел:
Кучерявый баран,
Не ходи по дворам,
Там волки живут,
Твои патлы оборвут…
Наконец открылась тяжёлая дверь. Марийка вошла в длинный коридор, где она уже однажды побывала. Здесь ничего не изменилось. Те же высокие окна без занавесок, те же матовые стеклянные двери классов, тот же сверкающий плиточный пол. Только не видно девочек в коричневых платьях и чёрных передниках. Вместо них по коридору носятся и мальчики и девочки, одетые во что попало.
Многие ребята пришли с родителями. Марийка узнала сапожника Тимошкина из дома № 18. Сапожник привёл своих девочек-близнецов. Тут же была портниха Шурочка с огромным родимым пятном на щеке. Она придерживала за воротник сына, мальчишку лет десяти. Мальчишка был такой же, как все. А Марийка думала, что у Шурочки все дети тоже с родимыми пятнами.
Мальчишка поглядывал по сторонам – видно, и ему хотелось носиться по коридору, а не стоять возле матери.
Тут же, в коридоре, за маленьким столиком сидела молодая девушка в коричневом халате и записывала детей. Возле столика вытянулась очередь. Машка и Марийка стали в конец.
– Ну, как тебя зовут? – спросила девушка, когда очередь дошла до Марийки.
– Внукова, – чуть слышно прошептала Марийка.
– Как? – переспросила девушка. – Ты что же это так говоришь, как будто три дня не ела?
– Боится, – сказала Машка и фыркнула.
– Чего же бояться? Мы не кусаемся. Читать и писать умеешь?
Марийка нерешительно кивнула головой.
– А считаешь хорошо?
– Не очень.
– Ну ладно, иди в комнату № 5. Там сейчас проверочные испытания, и тебе скажут, в какой ты класс годишься.
Марийка пошла по коридору. Через минуту её догнала Машка. Они отыскали комнату № 5, где за партами уже сидело много детей.
– Сядем на последнюю скамейку, там хоть не на виду, – шепнула Машка, которая тоже струхнула в самую последнюю минуту.
Они сели в последнем ряду.
Марийка осмотрелась. Учительницы в комнате ещё не было. Ребята гудели и хлопали крышками парт, будто они не в первый раз в классе, а по крайней мере в сотый. Больше всех шумел Володька из 35-го номера.
В класс вошла молодая учительница. Щёки у неё были румяные, а волосы кудрявые.
– Хорошо, что нам такая красивая попалась! – шепнула Машка. – Она, наверно, не сердитая.
Учительница кивнула головой, улыбнулась и начала вызывать ребят к доске.
– Абросимова Зоя, поди-ка сюда.
Из-за парты вышла маленькая-маленькая девочка, повязанная по-старушечьи платочком. На вид ей нельзя было дать и восьми лет.
– Сколько тебе лет? – спросила учительница.
– Двенадцатый, – ответила девочка тоненьким голоском.
– Ну, возьми мел и напиши своё имя и фамилию.
Зоя Абросимова была так мала ростом, что могла достать только до края доски. Учительница подставила ей скамеечку.
Писала Зоя красивыми круглыми буквами и так ровно, будто по линейке. Читала она тоже очень хорошо и чётко, останавливаясь на всех точках и запятых.
«Вот бы мне так!» – с завистью думала Марийка.
– Ну, садись, Зоя! Молодчина, – сказала учительница. – Теперь следующая по алфавиту будет Внукова Мария.
Марийка тихонько ахнула, вылезла из-за парты, зацепившись ногой за какую-то перекладину, прошла через весь класс и стала боком у доски. От страха у Марийки начался звон в ушах.
Динь-динь-динь! – звенел тоненький колокольчик.
– Ну, Маруся, пиши, – сказала учительница: – «Люблю грозу в начале мая, когда весенний первый гром…»
Писать на доске было ещё труднее, чем на листках отрывного календаря. Мел крошился, скрипел, доска покачивалась на шарнирах – от этого Марийкины буквы лезли куда-то наверх, точно взбирались по лестнице. С трудом дописав последние слова, Марийка подумала минутку, поднялась на цыпочки, стёрла рукой самое верхнее слово «в начале» и написала «в ночале». После этого она перевела дыхание и вытерла о платье перепачканные мелом руки.
– Не «в ночале», – сказала учительница, – а «в начале». Ну ладно, сотри написанное, только не рукой, а тряпкой. Так. Теперь напиши: 12 умножить на 14.
Марийка стояла у доски, опустив мел. Она могла в уме быстро складывать и вычитать большие цифры. В последнее время она научилась даже умножать, но ещё не знала, какой бывает знак умножения.
– Это будет… двенадцать умножить на четырнадцать… двенадцать умножить на четырнадцать… Это будет… Это будет сто шестьдесят восемь, – тихо сказала она.
– Совершенно верно. Ну, напиши всё это на доске.
Марийка написала «14» и рядом «12».
– Поставь же между числами знак умножения.
Марийка стояла, понурив голову, и крошила между ладонями мел.
– Крестик, крестик, – услышала она чей-то шёпот.
Маленькая Зоя Абросимова показывала ей два пальца, сложенные крестом.
Марийка нарисовала прямой крест.
– Косой, косой! – закричало несколько голосов.
Марийка изобразила косой крестик.
– Ну ладно, можешь сесть на место, – сказала учительница.
Марийка, спотыкаясь, пошла на место.
– Вот дура! – шепнул Володька, когда она проходила мимо него. – Прямой крест – это же плюс, а косой – это знак умножения, а две точечки – это делить…
Марийка, нахмурившись, села на место.
«Провалилась!… И диктовку написала с ошибкой, да ещё и криво, – вон до сих пор в самом верхнем углу доски остались нестёртыми слова «в ночале мая».
Крупная слеза скатилась из глаз Марийки и упала прямо на розовую промокашку, лежавшую на парте. Марийка обхватила голову руками да так и сидела, боясь поднять глаза.
А в это время учительница продолжала вызывать ребят к доске.
Одни из них писали быстро, другие медленно, третьи совсем криво, но Марийке казалось, что ни один из них не писал так плохо, как она.
Вот вызвали последнего из ребят – какого-то мальчика, фамилия которого была Терещук.
Потом учительница начала читать список детей и говорить, кто в какую группу принят. Но Марийка ничего не слышала. Вдруг Машка что было силы толкнула её в бок.
– Слышишь, тебя во вторую, – шептала она. – Тебя во вторую, а меня в первую. А я-то думала, вместе будем учиться…
Марийка как будто проснулась.
Приняли! Да ещё во вторую группу!
Ей сразу стало жарко и весело. Она приподняла голову и оглядела всех ребят, точно увидела их в первый раз. Почти все они ей понравились, но больше всех одна девочка, которая тоже сидела на последней парте, только в другом ряду. Девочка эта была сероглазая, весёлая, с короткой, но очень толстой косой.
Когда Марийка на неё посмотрела, девочка улыбнулась и кивнула ей головой.
«Вот с кем я буду дружить, – подумала Марийка. – Да и Зоя Абросимова тоже хорошая девочка – она хоть и маленькая, да, видно, умная. Лучше всех на доске писала…»
– Ну, ребята, – сказала учительница, – через три дня приходите на занятия с тетрадками и карандашами.
Марийка вспомнила, что у неё уже есть и тетрадки, и карандаши, и сумка, и ей стало ещё веселее.
Она выбежала из класса вслед за ребятами, точно на коньках пронеслась по скользкому плиточному коридору и с размаху отворила дубовую дверь, которая теперь совсем не показалась ей тяжёлой.
На крыльце она на минуту остановилась, зажмурившись от яркого солнца. Было тепло, но в саду уже летали паутинки, и по всей Филимоновской ветер разносил опавшие листья из сквера. Это была осень – первая Марийкина школьная осень.
Источник: https://litlife.club/books/4754/read?page=39#section_37