Дождь лупил по стеклу, будто кто-то барабанил пальцами — торопливо, зло. Алина сидела на кухне, сжимая чашку с остывшим чаем. Пахло бергамотом и чуть-чуть сыростью — старая квартира на первом этаже вечно выдавала свои болячки. Часы тикали, показывая начало первого. Маша должна была прийти три часа назад. Три часа, черт возьми.
— Да где же ты, — буркнула Алина себе под нос, теребя край рукава кофты. Пуговица на нём давно болталась, и она машинально крутила её, пока нитка не натянулась до предела. Телефон лежал рядом, экран мигал непрочитанными сообщениями. Она уже обзвонила всех — подруг Маши, классную, даже бывшего мужа, хотя тот давно пропал с радаров, растворившись в своей новой семье где-то под Питером. Никто ничего. Телефон дочери молчал — короткие гудки, потом автоответчик. Алина снова ткнула в кнопку вызова, прижала трубку к уху, пока не заныло.
— Абонент временно недоступен, — равнодушно отрезал голос.
Она швырнула телефон на стол, тот стукнулся об угол и затих. В горле стоял ком, но слёз не было — только сухая злость, которая колола где-то под рёбрами. Алина встала, прошлась по кухне, скрипнув паркетом — старым, потёртым, который давно просил ремонта. За окном мелькнул свет фар, и она рванулась к стеклу, чуть не опрокинув стул. Но это был всего лишь соседский «жигуль», вползающий во двор с глухим урчанием.
— Я же твоя мать, Маша, — сказала она в пустоту, и голос дрогнул. Не от нежности, а от какого-то странного коктейля из усталости и обиды. Она сама не знала, на кого злилась больше — на дочь или на себя.
Маша родилась пятнадцать лет назад, и Алина до сих пор помнила, как держала её на руках — крохотную, с огромными глазами, от которых невозможно было оторваться. Тогда она решила: всё будет правильно. Не как у её матери, которая вечно пропадала на сменах и срывалась на крик, если что-то шло не так. Алина хотела быть другой. Она проверяла дневник, водила Машу на танцы — те самые, что дочь потом бросила, но Алина всё равно платила за них ещё полгода, пока не поняла, что её никто не заставляет. Она следила, чтобы Маша не связалась с «плохими» — ну, знаете, с этими, с пирсингом в носу и вонючими сигаретами. И вроде всё шло как надо. До сегодняшнего дня.
Вчера они поругались. Маша хотела на концерт — какой-то там рок или что-то такое, Алина даже не вникала. «Нет, и точка», — отрезала она. — «Там одни наркоманы, я за тебя переживаю». Маша психанула, хлопнула дверью своей комнаты так, что стёкла задребезжали. Утром ушла в школу, не позавтракав — даже не глянула на бутерброды, что Алина ей собрала. Алина тогда только вздохнула — ну, подростки, что с них взять. К вечеру всё уляжется, думала она. Но вечер пришёл, а Маши нет.
Она снова схватила телефон, открыла чат с Леной, Машиной подругой. Та ответила ещё час назад: «Не знаю, она после уроков сказала, что домой». Алина ткнула пальцем в экран, набрала: «Лен, если что-то знаешь, скажи, я не буду ругаться, правда». Ответа не было. Она сжала кулаки, костяшки побелели, ногти впились в ладони. Потом встала, прошлась до раковины, зачем-то включила воду, выключила. Села обратно.
К двум часам ночи она уже не сидела. Ходила по квартире, заглядывая в углы, будто Маша могла спрятаться за диваном или в шкафу, как в детстве, когда играла в прятки. На глаза попался старый альбом — потрёпанный, с выцветшей обложкой. Они с Машей листали его пару лет назад, смеялись над её детскими фотками — Маша в полосатом комбинезоне, с двумя хвостиками, улыбается в камеру. Алина вытащила альбом из шкафа, села на диван, открыла. Пальцы дрожали, когда она провела ими по снимку. В груди что-то сжалось, будто кто-то сдавил её изнутри.
Она вдруг вспомнила, как Маша — ей тогда было тринадцать — спросила: «Мам, а ты вообще меня любишь?» Алина рассмеялась: «Что за ерунда, конечно, люблю». Но Маша не улыбнулась, просто ушла к себе, а Алина тогда только пожала плечами. Дети иногда несут чушь, думала она. Сейчас этот вопрос бил в голову, как молотком. Почему она не спросила, что Маша имела в виду? Почему просто отмахнулась?
Алина бросила альбом на диван, встала, пошла в комнату дочери. Там пахло её духами — сладко, с ванилью, чуть приторно. На столе валялись тетради, карандаши, смятая пачка от чипсов — сырных, Машиных любимых. Алина села на кровать, провела рукой по одеялу. Оно было холодным. Под подушкой что-то зашуршало. Она замерла, потом медленно подняла её. Там лежал блокнот — маленький, обклеенный стикерами с котиками. Алина открыла его, чувствуя себя так, будто лезет в чужой карман.
На первой странице — кривой почерк: «Я устала притворяться». Дальше — обрывки. «Она думает, что я ребёнок». «Хочу уйти и не вернуться». «Почему она никогда не слушает?» Алина листала, буквы плыли перед глазами. Последняя запись: «Сегодня скажу ей всё. Или просто уйду». Она скомкала блокнот в руках, вскочила. Сердце колотилось так, что воздуха не хватало. Надо было что-то делать. Звонить в полицию? Нет, рано. Искать? Но где? Она метнулась в коридор, накинула куртку прямо на домашний свитер, выскочила на улицу.
Дождь лил, как из ведра. Алина брела по двору, заглядывая в подъезды, под козырьки, в тёмные углы между гаражами. Кричала: «Маша! Маша, ты где?» — но голос тонул в шуме воды и редких машин. Холод пробирал до костей, кроссовки промокли, но она не замечала. В голове крутился блокнот, те слова. «Я устала притворяться». Как она могла не увидеть? Не услышать? Она же мать, она должна была… что? Знать? Чувствовать? Алина сжала кулаки, ногти снова впились в кожу.
Она дошла до парка у дома. Маша любила там гулять, когда была маленькой — сидела на каруселях, пока Алина пила кофе из термоса. Сейчас скамейки пустовали, фонари мигали тусклым светом. Алина остановилась, тяжело дыша, вода стекала с волос за шиворот. И тут заметила тень под деревом — кто-то сидел, сгорбившись, укрывшись капюшоном.
— Маша? — голос сорвался, почти шёпот.
Фигура шевельнулась. Капюшон упал, и Алина увидела мокрые волосы дочери, прилипшие к лицу. Маша подняла взгляд — глаза красные, но сухие. Она молчала, только смотрела.
Алина бросилась к ней, плюхнулась на мокрую скамейку рядом. Хотела обнять, но руки замерли — нелепо, неловко.
— Ты где была? Я с ума схожу, Маша! — слова вылетели сами, резкие, почти крик.
Маша дёрнулась, отвернулась. Помолчала, потом буркнула:
— Сидела тут. Думала.
— Думала? — Алина чуть не задохнулась. — А я что, по-твоему, должна делать? Я же твоя мать! Я за тебя отвечаю!
— Отвечаешь? — Маша резко повернулась, голос сорвался. — Ты за меня решаешь, мам. Я даже шагу ступить не могу, чтобы ты не сказала, как правильно. Думаешь, я не вижу?
Алина открыла рот, но ничего не сказала. Слова застряли где-то в горле, тяжёлые, как камни. Она смотрела на дочь — на её сжатые губы, на дрожащие руки, на то, как она грызла ноготь большого пальца, — и вдруг поняла, что не знает, как ответить. Всё её «я же для тебя стараюсь» сейчас звучало пусто, глупо.
— Я нашла твой блокнот, — выдавила она наконец. Голос был тихий, почти чужой.
Маша напряглась, но не удивилась. Помолчала, потом:
— Ну и что? Будешь теперь мне мозги вправлять?
— Нет, — Алина покачала головой, глядя в землю. — Я… я не знала, что ты так думаешь. Почему ты мне не сказала?
— А ты бы послушала? — Маша усмехнулась, но в голосе было не зло, а что-то усталое, надломленное. — Ты всегда знаешь, как лучше. А я… я даже не знаю, кто я, мам. Ты за меня всё решила.
Дождь стихал, оставляя мелкую морось. Алина молчала, смотрела на мокрый асфальт, на лужи, где отражались фонари. Ей хотелось сказать что-то правильное, объяснить, но в голове был только шум. Она медленно протянула руку, коснулась ладони Маши. Та не отстранилась, но и не ответила.
— Я не хотела, чтобы ты так чувствовала, — сказала Алина тихо, почти шёпотом. — Я думала, что… ну, защищаю тебя, что ли.
— А я не хочу, чтобы меня защищали, — Маша посмотрела ей в глаза. — Я хочу, чтобы ты меня знала. Хотя бы чуть-чуть.
Они вернулись домой, промокшие до нитки. Маша ушла к себе, хлопнула дверью — не сильно, но слышно. Алина осталась на кухне, включила чайник. Он зашумел, наполняя воздух теплом и привычным звуком. Она сидела, глядя в чашку, и думала. О том, как много лет она строила между ними стену — не из злости, а из страха. Из этой дурацкой мысли, что если держать всё под контролем, то ничего плохого не случится. И как мало она спрашивала Машу, чего та хочет. А может, и не хотела спрашивать — боялась услышать.
Утром Маша вышла к завтраку. Молча взяла тост, села напротив. Алина посмотрела на неё — на растрёпанные волосы, на привычку грызть ноготь, на то, как она хмурится, глядя в тарелку. И вдруг улыбнулась. Не потому, что всё стало хорошо — ничего ещё не стало, если честно. А потому, что поняла: это не конец. И даже не начало. Это просто момент, когда они обе, может, впервые, посмотрели друг на друга без масок.
Они ещё поговорят. Не сейчас, не сегодня. Может, завтра, а может, через неделю. Но поговорят. И, может, услышат. Хотя бы чуть-чуть…