Все знают, что по условиям Версальского мирного договора Германия лишилась колоний и некоторых европейских территорий, была вынуждена радикально сократить свои вооружённые силы и выплачивать репарации.
Однако вместе с тем она сохранилась в качестве единого национального государства, что было совсем неочевидно, учитывая французские предложения по дезинтеграции Рейха к добисмарковскому состоянию и планы по аннексии Францией западного берега Рейна или как минимум созданию там отдельных государств-сателлитов.
Эти французские предложения на Парижской мирной конференции были отвергнуты британцами и американцами в силу целого ряда причин: нежеланием излишнего усиления Франции на континенте, стремлением иметь потенциальный заслон против большевиков, необходимостью иметь одного конкретного плательщика репараций и, что немаловажно, искренним следованием концепции «права наций на самоопределение». Да, для немцев сделали ряд обидных исключений, не позволив им объединиться с Австрией и превратив немецкий Данциг в Вольный город в экономическом союзе с Польшей, но совсем уж кромсать Германию, игнорируя сам факт существования немецкой нации в её этнографических границах, как предлагали французы, британцы и американцы не собирались.
Ужавшись в размерах, Германия всё равно оставалась крупнейшей страной в Европе по населению после России с наиболее развитой угольной и сталелитейной промышленностью. Её восстановление справедливо считалось лишь вопросом времени, но если французы желали оттянуть его как можно дольше, то британцы при сочувствии со стороны ушедших в изоляцию американцев были склонны идти на постоянные уступки немцам, чтобы «обезвредить» их обиды и встроить в новый европейский порядок. Значительная часть общественности в Великобритании и США до 1933 г., а многие и после, считали именно упёртую Францию, а не «обиженную» Германию главной угрозой европейской безопасности.
В Германии сохранилось суверенное национальное правительство, а десятилетней иностранной оккупации подверглась лишь малая часть территории страны в Рейнской области, причём немцы всё равно сохранили там административный и полицейский контроль. Естественно, что любое суверенное национальное правительство Германии, пользуясь оставшейся свободой манёвра, было заинтересовано в ревизии всех ограничительных пунктов Версаля. В этом смысле либералы Вальтер Ратенау с Густавом Штреземаном и католик-центрист Генрих Брюнинг с националистом Францем фон Папеном были такими же реваншистами как и Гитлер. Другое дело, они небезосновательно считали, что Версаль можно шаг за шагом демонтировать в ходе дипломатических переговоров и экономическим давлением, а не демаршами, угрозами и войнами. Эта веймарская политика к 1933 г. уже принесла свои плоды: из Рейна были выведены оккупационные войска, снят международный контроль над рейхсвером и получено принципиальное согласие на его перевооружение, фактически отменены репарации.
Повторю свой старый тезис, что приход Гитлера к власти не имел ничего общего с внешней политикой, и это исключительно внутренняя история. Ресентимент от Версаля был объектом межпартийного консенсуса от коммунистов и социал-демократов до националистов и нацистов. Гитлер не предлагал ничего нового на этом поле, и электоральные успехи нацистов в период борьбы за власть обуславливались внутри-, а не внешнеполитическими настроениями. Нацисты будут использовать внешнеполитический козырь уже после своего прихода к власти для её консолидации и укрепления, но сам факт их первоначального успеха Версаль не объясняет никак.
Франция «не тянула» роль европейского гегемона в силу своей демографии, экономики и внутренней нестабильности. Когда в 1923 г. суверенное немецкое правительство стало задерживать выплату репараций, французы ответили военным вторжением и оккупацией Рура, но это привело лишь к ухудшению экономической ситуации в самой Франции, победе на выборах «картеля левых», ссоре с Великобританией и кончилось компромиссом с немцами лишь после вмешательства США с их Планом Дауэса. Решение о строительстве линии Мажино в конце 1920-х гг. фактически означало, что Франция отказалась от наступательной стратегии, которая показала свою несостоятельность, и настроилась на оборону.
Но даже так Франция опасалась тягаться один на один с восстанавливающийся Германией, а потому критически зависела от союза с Великобританией, которая, как мы помним, была настроена на удовлетворение «справедливых требований» Германии, а не на новую войну против неё. В условиях постоянных экономических неурядиц (тут можно вспомнить и Всеобщую забастовку 1926 г., и Великую депрессию) большинство избирателей негативно относились к перспективе тратиться на оборону, а политики осознавали, что Империя «уже не та» и не сможет самостоятельно вытягивать конфликты и в Европе, и на Дальнем Востоке одновременно – опасение, которое подтвердилось практикой, когда США в ходе Второй мировой войны фактически заместили собой Великобританию в качестве ведущей державы Запада.
Вплоть до 1939 г. политику «умиротворения» поддерживали большинство британцев, а её критики, вроде Уинстона Черчилля, являлись политическими маргиналами. Перевооружение Вермахта, демилитаризация Рейнской области, аншлюс Австрии и аннексия Судет были восприняты в Великобритании с пониманием, а во Франции – с бессилием и страхом что-либо предпринять без британской поддержки.
Премьер-министр Соединённого королевства Невилл Чемберлен вовсе стал центральным героем Судетского кризиса 1938 г. У Чехословакии был союз с Францией, а у Франции – союз с Великобританией. Если бы Гитлер напал на Чехословакию, то по цепочке в войну бы вступили сначала Франция как чешский союзник, а затем Британия как французский союзник. Но так как Чемберлен, наряду с большинством британцев, не хотел воевать против немцев, он возглавил переговоры с Гитлером и принудил чехов к капитуляции до германского вторжения, чтобы сделать союзные обязательства Франции перед ними бессмысленными.
Перелом случился лишь весной 1939 г. В Мюнхене британцы и французы согласились «слить» Чехословакию при условии гарантии её новых границ со стороны Германии. Гитлер дал эту сентябрьскую гарантию, чтобы уже в марте её нарушить, когда он заставил словаков объявить о независимости, а затем под предлогом распада государства ввёл войска в Прагу и объявил о создании Протектората Богемии и Моравии. Тем самым фюрер дискредитировал себя в глазах британцев, после чего Чемберлен перешёл от политики «умиротворения» к политике «сдерживания».
В том же марте Великобритания выдала гарантию безопасности Польше. Таким образом, немецкое нападение на Польшу по цепочке втягивало в войну сначала Великобританию как польского гаранта, а затем Францию как британского и польского союзника. Британцы с французами были бы и готовы заключить с фюрером новое мирное соглашение за счёт Данцига, но в отличие от австрийских и чешских политиков польские элиты отказались идти даже на минимальные уступки перед немцами, и это сделало нападение Гитлера на Польшу неизбежным, а значит и вступление Великобритании с Францией в новую войну против Германии.
Подведём итог. Французская стратегия по дезинтеграции Германии на несколько отдельных, а лучше ещё и оккупированных Союзниками, государств абсолютно точно предотвратила бы новую немецкую агрессию – в конце концов, подобное и случилось по итогу Второй мировой войны. Другое дело, что в эпоху национализма это потребовало бы каких-то особых условий, чтобы сдерживать последующий немецкий ирредентизм.
Но и британская стратегия тоже была верной – раз уж вы сохранили единую суверенную Германию, то лучше заручиться её доброжелательностью и встроить в новый европейский порядок на правах великой державы с собственной сферой влияния в Восточной и Юго-Восточной Европе. Любой другой немецкий правитель вместо Гитлера счёл бы Мюнхенское соглашение пределом своих мечтаний, хотя никто кроме фюрера и не довёл дело до настолько опасного балансирования на грани новой войны.
У Великобритании были все шансы на успех «умиротворения» Германии, если бы не личный фактор Гитлера с его непомерными амбициями по расширению «Жизненного пространства», которые сделали его недоговороспособным. Это именно тот пример, когда личность в истории действительно решает – Германия при любом режиме и любом правителе стремилась бы к реваншу и ревизии Версаля, но только Гитлер облёк это в настолько радикальную форму вплоть до новой войны.
В заключение так и напрашивается цитата из главного труда Никколо Макиавелли, который на русском языке перевели как «Государь», хотя в оригинале он называется «Il Principe»:
«Людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за большое – не может, из чего следует, что наносимую человеку обиду надо рассчитать так, чтобы не бояться мести».