Новинка от автора, нечасто балующего читателя новинками ("Эшелон до Самарканда" вышел 4 года назад). И то, что текст взлелеян и бережно выращен, чувствуется с первых же страниц: продуманная нелинейная фабула, "кинематографический" язык, яркий и неоднозначный герой.
"Эйзен" посвящен всемирно знаменитому режиссеру Сергею Эйзенштейну (1898 - 1948), превратившему кино из развлечения в искусство. Его фильмы показывают и смотрят до сих пор. Например, папа никогда не переключал канал, если шел "Александр Невский" (1938). В каком-то смысле писательница продолжает развивать основную тему своего творчества - эпоха молодой советской власти. Но теперь мы увидим первые годы СССР под необычным углом - кинематографическим.
Жанр книги можно описать как байопик: слово как раз применяется в кино ("biographical picture" - "биографическая картина"). В отличие от биографии, байопик - это художественное переосмысление фактов. Читателю стоит помнить, что перед ним не документальный, а художественный текст. Это не исключает достоверности, но предполагает относительно вольное обращение с фактами. Сама Гузель Яхина отнеслась к сбору материала очень серьезно: в послесловии описывается, что роман создавался более трех лет и сопровождался поездками по местам Эйзенштейна как в России, так и за рубежом, включая Мексику. Писательница прочла множество посвященных режиссеру трудов и даже лично беседовала с признанным знатоком творчества Эйзенштейна - Наумом Клейманом. И, тем не менее, многие эпизоды сознательно додуманы либо выдуманы: не стоит путать "Эйзена" с "ЖЗЛ". Например, альбом с вырезками у режиссера действительно был. Но чтение их вслух матерью - выдуманный факт.
Сама Гузель Яхина называет книгу "роман-буфф". "Буфф" (от лат. "озорство", "веселье") - комический жанр в театре, а также амплуа комического актера, выступающего в этом жанре. В основе буффонады - гротеск, окарикатуривание. Уже в начале романа, посвященном детству, рассказывается именно о сатирическом таланте Эйзенштейна, его способности подмечать и подчеркивать смешное. Эта способность гиперболизировать позже отразилась и в его фильмах. И сатирическое, и страшное режиссер выкручивает на максимум.
"— Я думаю, мы снимаем очень честное кино, — ответил тот [Тиссэ]. — Оно не притворяется жизнью".
И текст Гузель Яхиной тоже "буфф", не стесняющийся подчеркнуть не только удобные, но и неудобные факты. А еще один смысловой оттенок подзаголовка - намек на "Мистерию-буфф" Маяковского, в постановке которой Эйзенштейн принимал участие в качестве художника по декорациям.
Та же игра смыслов продолжается и дальше. В романе 8 глав - по числу наиболее значимых из картин режиссера. Но при этом сами названия отсылают к чужим фильмам: современников, учеников либо просто сыгравших значительную роль в развитии кино потомков:
1. "Цирк" (1936)
Режиссер Г. Александров - ученик и сорежиссер Эйзенштейна.
2. "Мать" (1926)
Эйзенштейн высоко оценивал этот фильм и был в хороших отношениях с режиссером В. Пудовкиным. Кроме того, есть схожесть с "Броненосцем Потемкиным" в тематике и массовых жестоких сценах.
3. "Персона" (1966)
Фильм Ингмара Бергмана посвящен проблемам личности, идентичности и искусству, - все это волновало и Эйзенштейна. Кроме того, Бергман тоже широко использует рваный монтаж и крупные планы.
"Я не просто лицемер, мама. Я хитрый лис, король лжецов, иезуит из иезуитов. И масок у меня не дюжина, как у тебя, а добрая сотня. Если снять с меня маску, за ней будет ещё одна, а за той — ещё одна, и ещё, и так до бесконечности".
4. "Жертвоприношение" (1986)
Творчество Тарковского и Эйзенштейна связывает тема жертвоприношения, лейтмотивом проходящая через их фильмы. Каждому фильму, по мнению Гузель Яхиной, Эйзен пожертвовал чем-то личным.
"За "Стачку" расплатился ни много и ни мало предназначением кино - явил жестокость немыслимую, недопустимую и распечатал тем самым Пандорин ящик. За "Потемкина" отдал материнскую любовь - так жестоко и разно матерей еще никто не убивал на экране; а показать эдакое можно, только разлюбив. За "Бежин луг" - любовь отцовскую. За "Октябрь" отказался от женщин совокупно, предъявив их монстрами, а за "Ивана Грозного" - от родной истории, а значит, и Родины целиком".
5. "Жизнь прекрасна" (1997)
Фильм Роберта Бениньи и кино Эйзенштейна объединяет цитата из Троцкого, хорошо характеризующая их творчество: "Жизнь прекрасна. Пусть грядущие поколения очистят её от зла, гнёта, насилия и наслаждаются ею вполне".
6. "Отец и сын" (1979)
Фильм В. Краснопольского и В. Ускова, посвященной 1920-м годам в Сибири. Первую коммуну в глухом сибирском селе пытаются разрушить враги новой власти.
7. "Энтузиазм: Симфония страха"
Название перекликается с фильмом Д. Вертова "Энтузиазм: симфония Донбасса" (1930) - одним из первых звуковых фильмов.
8. "Покаяние" (1984)
Фильм Тенгиза Абуладзе.
В 1946 году выпускники Тбилисского театрального института Резо Чхеидзе и Тенгиз Абуладзе прислали Эйзенштейну письмо, в котором выразили восторг по поводу его картины «Иван Грозный» и спросили совета, как заняться кино. Эйзенштейн посоветовал поступать к нему в Московский союзный институт кинематографии.
Также в «Покаянии» прослеживаются отсылки к картине «Иван Грозный»: например, в образе тирана Варлама Аравидзе есть сходство с персонажем фильма Эйзенштейна.
Все восемь частей неровные по эмоциональному окрасу. В начале романа преобладают мажорные интонации. Например, глава "Цирк", рассказывающая о создании фильма "Стачка", задорная, порой очень смешная.
"— А что же ваш верблюд? — пытался язвить Михин. — Почему без него? Мог бы телеги с запчастями по территории тягать. Или рабочих на тайную сходку возить.
— Откуда же верблюды в Коломне? Окститесь, Михин, — парировал невозмутимо Эйзен. — Мы не комедию снимаем, а революционную фильму. Мне нужны мартышка, дрессированная ворона, бульдог и жаба — как можно крупнее и как можно противнее лицом".
Процесс создания "Стачки" хочется цитировать целиком: чего только стоят поиски режиссером "зловещих зубов"! После такого невозможно не посмотреть сам фильм. Надо сказать, получила истинное удовольствие. В "Стачке" много юмора и озорства. Особенно удивил кадр с ожившими фотографиями: Роулинг, оказывается, не первая эта придумала.
А гляньте-ка только на купальщика слева:
И это не случайность: сам Эйзенштейн порой нарочито вставлял в свои работы скабрезности. Вот еще пример:
За компанию - фото самого Эйзенштейна из Мексики:
Забегая вперед, скажу: если перед Гузель Яхиной стояла задача пробудить интерес к творчеству Эйзенштейна, она справилась на 100%. Невозможно, прочитав главу о создании того или иного фильма, тут же не посмотреть его. На ее страницах Эйзенштейн из махрового классика превращается в живого человека, всеми путями старавшегося протащить "живость" и в свои картины.
Однако вскоре мы понимаем, что герой книги способен не только веселить, но и ужасать. Какой контраст между началом и концом той же "Стачки". А кто не вспомнит коляску на одесской лестнице из "Броненосца "Потемкина", с тех пор широко цитируемую в кино?
В книге нашлось место и лирическим страницам, в первую очередь связанным с мексиканским периодом творчества Эйзенштейна. Посвященная им глава, "Жизнь прекрасна", вошла в число самых любимых. Автор с такой любовью описывает Мексику, что невозможно тут же в нее не влюбиться.
"Лишь на полотнах импрессионистов помнил Эйзен такое буйство красок. Теперь-то он понимал их: и Дега с его глубоким ультрамарином, и Моне с бесконечными нюансами зелени, и бескомпромиссного в выборе цвета Ван Гога, и "диких" последователей Матисса, что выдавливали краски на холст прямо из тюбика. Теперь Эйзен и сам жил словно в одном таком полотне".
Во второй половине повествование вновь меняет регистр, становится все более мрачным, безнадежным. И виной тому даже не Вторая мировая война, оставшаяся почти за кадром. Автор отчаянно педалирует тему давления властей на художника, навязчиво продвигая самый чернушный из возможных вариантов байопика, вплоть до черного воронка. Не удержалась Гузель Яхина и от сравнения эвакуационного периода жизни Эйзенштейна в Казахстане с собственной "эвакуацией" туда же в 2022. Равнозначные произошли события, конечно.
Достается от писательницы в финале и неплохо устроившимся при советской власти Григорию Александрову и Эдуарду Тиссэ, неизменным соратникам великого режиссера на протяжении многих лет. Первый обвиняется в съемках советского "комедийного лубка" и подсиживании Эйзенштейна.
"Стране было нужно вовсе даже не искусство, а суррогаты — питательные, как маргарин, и приготовленные по всем правилам массовой кулинарии".
А второй - в сознательном нежелании замечать неудобную реальность. Очень жесткие страницы про очки, которые пришлось надеть Тиссэ в связи с ухудшением зрения и которые всегда искажают реальную картину:
"Очки прекраснодушия сохранят совесть белой, как снег, на фоне которого делал когда-то портреты Грозного".
Очки истории охранят спокойствие души".
А плохое зрение без очков, конечно, не искажает. Некоторым и очки не нужны - голова успешно сама справляется, выдавая желаемое за действительное.
Кстати, не иначе как в пику этим двум, образ знаменитого Мейерхольда вышел едва ли не былинным. Невозможно ему не сочувствовать, пострадавшему ни за что. Вот тут Гузель Яхина предпочитает не копать вглубь. А между тем не все так было однозначно: знаменитый театральный режиссер бросил жену с тремя детьми, женившись на студентке на 20 лет моложе. Которую всячески продвигал в своем театре, порождая недовольство труппы и спровоцировав ряд увольнений. Даже роль Гамлета, по его мнению, могла сыграть только жена. Так что роковые доносы на себя Мейерхольд отчасти спровоцировал сам. Более того, есть данные, что и легендарный маэстро доносил на коллег либо громил их постановки, даже не посмотрев.
Но нет, в "Эйзене" об этом ни слова. Зато Гузель Яхина с удовольствием смакует историю Александрова и Любови Орловой, неприкрыто издеваясь, в сущности, над ситуацией, аналогичной создавшейся в паре Мейерхольда - Зинаиды Райх. В общем, все равны, но некоторые равнее.
Однако вернемся к роману. Политические взгляды - личное дело каждого, лишь бы не влияли на способность писать. Окончание романа меня, увы, расстроило, как и пафосные авторские отступления внутри основного текста. Но пишет Гузель Яхина по-прежнему хорошо:
"Госпиталь во дворце: мраморные полы устланы ранеными"
"басмачьё, кулачьё и прочее мелочьё"
"кутает разум в воспоминания"
Сам образ Эйзенштейна тоже получился. Сергей Михайлович написан с явной любовью и симпатией:
"Потому как невозможно рассказать о ком-то, не сочувствуя. Сочувствие - условие творчества.
Сострадание это передается и зрителю. Только так и нужно создавать персонажа - через его пороки, ошибки и муки. Такого Ивана [Грозного] - грешного, отчаянного - полюбят, поймут и простят. Не куклу и не икону, как Невского, а раздираемую страстями мятущуюся душу".
Писательница не прячет недостатков своего героя. Но ведь Эйзенштейн - гений, а гении зачастую вне морали и над обществом. С ними тяжело, но и им тяжело. Тут не подходят обычные мерки. Гения можно сравнить с человеком с "особенностями развития", вот только особенности развились в противоположную от идиотизма сторону. В этом плане "Эйзен" напоминает "Луну и грош" Моэма, где прообразом главного героя послужил Поль Гоген. Как и для Чарльза Стрикленда, для Эйзенштейна не существовало ничего в жизни важнее искусства.
Не всегда у меня получалось согласиться с авторским видением Сергея Эйзенштейна как гения, родившегося не в том месте. Иногда кажется, что режиссер сам напрашивался на неприятности, снимая заведомо провальное кино, не рассчитанное на массового зрителя. Вчерашние рабочие и крестьяне, зачастую необразованные, - что они могли понимать в высоком искусстве и авторском кино? Ведь не только власть запрещала фильмы Эйзенштейна (кстати, он же знал, какие темы под запретом, но все равно снимал). И обычные люди большинство его картин не поняли и не приняли. Надо сказать, что и сегодня смотреть Эйзенштейна непросто без предварительной подготовки, объясняющей, на что именно обратить внимание. Тогда - наслаждаешься. Но если просто включить - уснешь. Исключений немного - тот же всенародно любимый "Александр Невский", который Гузель Яхина презрительно именует "сервильным". А ведь, кажется, нет русскоговорящего человека, который хоть раз не процитировал бы:
"Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет".
Презирать "Невского" за патриотизм - донельзя по-снобски. За что лишать человека права гордиться родной страной? Или это только США можно едва ли не каждый фильм снабжать изрядной порцией супергероев и самовосхваления?
Так что "Эйзен" по итогу оказался для меня весьма неоднозначной книгой. Какие-то страницы безумно понравились, какие-то раздражали донельзя. Но в целом художественный образ великого Эйзенштейна удался. Личность получилась яркой, интересной, запоминающейся. А главное - появилось неудержимое желание познакомиться с историей кино глубже, посмотреть/пересмотреть все упомянутые фильмы, почитать первоисточники. Не будь книги Гузель Яхиной, разве взялась бы я за "Октябрь", искала бы фотофильм "Бежин луг"? Осилила бы, в конце концов, двухчасовую "Шестую часть мира" Дзиги Вертова? Думается, Эйзенштейн еще надолго останется со мной. Так что автор не зря в послесловии надеется, "что после этой книги вы уже не заскучаете на фильмах Сергей Эйзенштейна".
А если все равно заскучаю - посмотрю лекции Наума Клеймана. Он великолепно рассказывает об Эйзенштейне, помогая увидеть красоту, оригинальность и гениальность фильмов своего кумира. Но началось все для меня - с "Эйзена".