Во время Великого посольства в Англию Пётр Первый быстро распробовал местные удовольствия — особенно бертонский эль. К напитку он проникся настолько, что регулярно злоупотреблял им в доме писателя и садовода Джона Ивлина, приютившего русского царя. Последствия были предсказуемы: мебель — сломана, стены — повреждены, усадьба — разгромлена. Ущерб составил 350 фунтов стерлингов, и его пришлось покрыть из государственной казны. Историк Питер Браун саркастически замечает: тот факт, что Пётр большую часть времени держал в одной руке бутылку эля, а другой — крушил дом, скорее всего, чистое совпадение.
Как бы то ни было, история с царским погромом в английской усадьбе привела к неожиданным последствиям. Маленький городок в глубинке Англии, не имевший даже выхода к морю, вскоре станет главным поставщиком напитков для мировой империи. Интерес Петра к бертонскому элю, как и важность российской торговли для английской экономики, сыграли решающую роль: местные купцы и землевладельцы пролоббировали принятие закона, обеспечившего судоходство по реке Трент. Так появился Акт о судоходстве, а вместе с ним — и прямой путь из Бертона в Лондон. С этого момента бертонский эль перестал быть напитком провинции и стал известен по всей стране.
Империя в обмен на бочки
Успех бертонского эля на международной арене тоже не обошёлся без России. После постройки флота для отражения испанской Армады Англия осталась без дубов — не осталось подходящего дерева для бочек, в которых выдерживалось пиво. Решение пришло с востока: дубовая древесина пошла из России, а в ответ — бочки с элем отправились в новый город на Неве, основанный Петром. Порт Кингстон-апон-Халл, расположенный у устья Трента, стал воротами этого обмена. Из него бертонский эль направлялся в Петербург и Ригу — и, по сути, оказался одним из первых экспортных британских хитов в Северо-Восточной Европе.
Спустя полвека петровская любовь к английскому элем получила имперское продолжение. Екатерина II, как и Пётр, была не чужда крепким напиткам и прекрасно понимала: престиж и алкоголь в имперской политике идут рука об руку. Привыкнув к добротному немецкому пиву ещё в Цербсте, в России она быстро разочаровалась в местных вариациях — и перешла на импорт.
Каждый год двор заказывал в Лондоне внушительные партии крепкого тёмного эля, а отечественным пивоварам предписывалось учиться у британских мастеров. И если верить историкам, результат был: качество русского пива улучшилось — вместе с его потреблением. Мики Риссанен и Юха Тахванайнен в книге «История пива: от монастырей до спортбаров» описывают этот поворот так:
В 1760-х пиво снова вошло в моду — во многом благодаря Екатерине Великой. Её отец однажды даже прислал ей в качестве свадебного подарка бочонок цербстского пива. Русский напиток, по сравнению с ним, показался императрице слабым. Поэтому на нужды двора в Лондоне заказывались целые тонны крепкого эля. Екатерина также настаивала на приглашении английских пивоваров в Россию — и те, по всей видимости, свою миссию выполнили.
За годы правления Екатерины импорт английского пива в Россию вырос в разы. Это была не просто торговля — это было культурное самоопределение. Импортируемый эль стал частью придворного этикета и одним из символов «просвещённой Европы», к которой Россия стремилась себя причислить. По воспоминаниям английского путешественника Вильяма Кокса, побывавшего в Петербурге в 1784 году, лучше и насыщеннее английского портера он не пробовал нигде — ни до, ни после.
Только за 1793–1795 годы в Россию ввезли пива на сумму, вдвое превышающую стоимость всех импортированных специй — что, учитывая страсть империи к заморским приправам, говорит само за себя.
Потребление пива всё больше связывалось с образом Европы в русском воображении. Если потребление водки в XVIII веке удвоилось, то эль оставался напитком аристократическим, частью столичного быта, придающим вес и вкус новому стилю жизни. Это изменится в следующем столетии, когда на смену премиальному английскому элю придёт массовый немецкий лагер — дешёвый, лёгкий и повсеместный. Но в екатерининскую эпоху пиво было признаком вкуса, статуса и европейской идентичности.
Стандарт ИПА как пивного стиля возник не в лаборатории и не в колониальной канцелярии — а в дымных солодовнях эпохи промышленной революции. Главный вопрос, казалось бы, простой: насколько бледным должен быть бледный эль? Ответ требовал вмешательства не только вкусов, но и технологий.
Цвет пива напрямую зависит от солода — ячменя, прошедшего через цикл замачивания, проращивания, сушки и обжарки. До индустриальной эры обжарку проводили на дровах, что означало непредсказуемость результата: сегодня солод получался светлым и чистым, а завтра — тёмным, с примесями гари. Повторить рецепт дважды было невозможно.
Уголь в этом смысле был куда стабильнее — горел ровно, давал нужную температуру. Проблема заключалась в другом: сырой уголь выделял газы, которые портили вкус пива. В нём ощущались металл, гарь и неприятная сухость. Требовалось найти компромисс между температурой и чистотой — и его в итоге нашли.
В 1603 году сэр Генри Платт предложил обжигать каменный уголь так же, как обжигают древесный. Получавшийся таким образом кокс не производил вредных газов и его горение было легче контролировать. Начиная с 1642 года кокс стали использовать для производства солодового ячменя. Среди первых модернизаторов и соответственно производителей того, что позднее стало называться бледный эль, были и пивовары Бертона. Цвет пива в итоге приобретал орехово-коричневый, красный или золотистый оттенок, который значительно «бледнее», чем у всех известных к тому времени сортов элей. Такой напиток ценился как пиво премиум-класса. Наконец, в 1709 году Адам Дарби разработал новый процесс плавки кокса для металлургической промышленности. Произошло это также недалеко от Бертона, и потому имело счастливый побочный эффект - бледный солод стал гораздо более доступным и его популярность начала стремительно распространяться.
Мировая торговля XVIII века была ареной ожесточённой борьбы империй за рынки сбыта, дешёвое сырьё и рабочую силу. Успех зависел не столько от качества товара, сколько от политических альянсов, навигационных маршрутов и удачно сложившихся таможенных режимов. Пережив тяжёлые годы наполеоновской Континентальной блокады, бертонские пивовары наконец дождались благоприятного ветра: в 1820 году Россия неожиданно отменила пошлины на импорт пива. Потоки бертонского эля хлынули в порты Российской империи.
Но эйфория длилась недолго. Уже через два года министр финансов Егор Канкрин, сторонник протекционизма и крепкого рубля, вернул пошлины. Ситуация осложнилась ещё и тем, что в самой России начали появляться пивоварни, ориентированные на изысканный вкус столичной аристократии. «Русские всё ещё любили эль в английском стиле», — пишет Питер Браун, — «но теперь они могли варить его сами».
Внезапная потеря российского рынка, на который делалась основная ставка, стала для бертонских пивоваров настоящим ударом. Правительство не вмешалось, чтобы поддержать экспортеров, и перспективы казались мрачными. На внутреннем рынке дела обстояли не лучше: крепкий и сладкий эль, сваренный с расчётом на российскую публику, не пришёлся по вкусу английским потребителям. Некоторые даже подозревали, что в него добавляли мёд — настолько он выбивался из представлений о «правильном» вкусе.
Именно в этот момент, в одну из промозглых зимних ночей 1822 года, судьба ИПА сделала резкий поворот. На частной встрече в Лондоне директор Ост-Индской компании Кэмпбелл Мэрджорибэнкс завёл разговор с бертонским пивоваром Сэмюэлем Оллсоппом. Их беседа привела к простой, но дерзкой идее: раз уж холодные ветры Балтики больше не сулят прибыли, стоит развернуть паруса на Восток — к берегам Индии.
Это было логично. Индия в отличие от России находилась под прямым британским контролем, и риски политического характера были минимальны. Но и тут не всё было просто. Индийский пивной рынок к тому времени уже был монополизирован, и чтобы закрепиться на нём, нужно было не просто варить пиво, а предложить нечто выдающееся. И Оллсопп решил попробовать.
Но об этом — в третьей части