За окном избушки лесника ветер гнул верхушки сосен, шумел листвой берёз. Мягкий свет лампы освещал морщинистое лицо Михаила Егоровича, седая борода его почти касалась стола. Напротив сидел внук Василий, мальчик десяти лет, приехавший на всё лето к деду из города.
— Деда, а правда, что в лесу леший живёт? — спросил мальчик, прихлёбывая травяной чай с мёдом.
Старик перекрестился на образа в красном углу и улыбнулся в бороду.
— Не леший, внучек, а хозяин лесной. Так-то правильнее будет. Тридцать годков я в этом лесу службу несу, много чего повидал. Господь всякую тварь создал — и видимую, и невидимую. И хоть батюшка говорит, что в нечисть верить грех, а только я не назову хозяина нечистью. Он — часть Божьего промысла, только особенная. В храме то у них своя атмосфера, а в лесу своя. Тут жизнь кипит, если приглядеться.
Михаил Егорович перекрестился снова и, погладив бороду, продолжил:
— Первый раз я его увидал, когда только-только сюда приехал. Молодой был, горячий. Думал, всё на свете знаю. После армии сюда направили, избушку эту дали. Жена моя, бабка твоя Анна, царствие ей небесное, — старик в третий раз перекрестился, — ещё в деревне оставалась с первенцем нашим, твоим дядькой Петром.
Старик поднялся, подбросил в печку полено и снова сел напротив внука.
— Пошёл я как-то проверять западный квартал, там браконьеры повадились капканы ставить. День был пасмурный, не по-летнему холодный. Иду себе, слушаю, как лес разговаривает. А лес, внучек, он живой, у него голос есть. Только мало кто слышать его умеет. И хорошо мне так стало от воздуха чистого.
Василий подался вперёд, подперев кулаками щёки.
— И вдруг слышу — тишина. Замер весь лес, будто дыхание затаил. Ни птицы не поют, ни ветка не скрипнет. И чую — не один я в лесу. Смотрю между деревьев и вижу: стоит... не человек и не зверь. Высокий, выше самой рослой сосны. А лица не видать — то ли мхом заросло, то ли корой древесной покрыто. Глаза зелёные, как два малахита, светятся.
— Испугался, деда? — шёпотом спросил Василий.
— Не то слово, внучек. Ноги к земле приросли, голос пропал. А он смотрит на меня, будто насквозь видит. Потом рукой махнул — длинной такой, с пальцами-корнями — и в чащу ушёл. А мне будто в голову мысль вложили: «Смотри, человече, чистоту блюди, зверя не губи понапрасну, дерево не руби без нужды — тогда и я к тебе милостив буду».
Старик отпил чаю и продолжил:
— Перекрестился я тогда, молитву прочёл, да так и побрёл домой, не доделав обхода. А ночью сон увидел: тот же самый лесной хозяин показывает мне место в лесу, где родничок бьёт из-под земли. На следующий день, осмелев, пошёл в ту сторону и нашёл родник — чистый, прозрачный. Водица в нём сладкая, целебная. Я после сруб там поставил, крест над источником. И по сей день тот родник не иссяк, многим людям от хворей помогает.
— А потом ты его видел, деда? — не отрываясь от рассказа, спросил Василий. — он ещё к тебе приходил?
— Не сразу, внучек. Прошло года два. Я уж обжился тут, семью перевёз. Бабка твоя, хоть и боялась поначалу в лесу жить, а потом привыкла, даже полюбила. Грибов насолила столько, что до следующего лета хватало, ягод насушила. А я тем временем лес изучил вдоль и поперёк, каждую тропинку знал.
Михаил Егорович поднялся снова, подошёл к иконе Николая Чудотворца, перекрестился и зажёг лампадку.
— И вот как-то зимой, в самые лютые морозы, пошёл я делянку проверять, где лесорубы работали. Снег глубокий, в сумерках еле тропу видно. Вдруг слышу — плач детский. Да такой жалобный, сердце разрывается. Пошёл на голос — нашёл девчушку лет пяти, дочку одного из лесорубов. Заблудилась кроха, отстала от отца. Замёрзла вся, губы синие, ручонки ледяные. Взял я её на руки, а она уж глаза закрывает, в сон смертный клонится.
Старик тяжело вздохнул.
— Дом далеко, не донести до тепла. И тут, Вася, чую — рядом он, хозяин лесной. Не вижу, а чую. И вдруг словно голос в голове: «За большой елью, в яме под корнями — берлога медвежья пустая. Туда неси». Я сперва испугался — как так, в берлогу? А потом понял — делать нечего, девочка погибнет. Нашёл ту ель, спустился в яму под корнями — и правда, берлога. Тепло там, будто кто-то недавно ушёл.
Сел с девчушкой, прижал к себе, стал молитвы читать. Она постепенно согрелась, в себя пришла.
— А медведь, деда? — спросил Василий с широко раскрытыми глазами.
— Не пришёл медведь, внучек. Хозяин лесной отвёл. К утру метель стихла, я с девочкой выбрался и домой её принёс. Отец её уж с ног сбился, искавши. А когда я ему рассказал, где мы ночевали, он не поверил сначала. Потом пошли проверять — нет никакой берлоги под той елью. Обычная яма с корнями, в снегу вся.
Василий вздрогнул, когда за окном громко ухнула сова.
— После того случая стал я замечать, что лес меня словно бы привечает. Грибы всегда там нахожу, где другие пройдут — не увидят. Ягода сама в руки просится. Звери меня не боятся — лоси подпускают близко, рысь однажды на тропе встретил — посмотрела умными глазами и ушла, не тронула. Полюбил меня хозяин леса. Чувствовал я это.
Старик достал из печки чугунок с картошкой, поставил на стол.
— Ты ешь, внучек, ешь. Картошечка лесным духом пропиталась, от неё сила особая.
Василий послушно взял картофелину, обжигаясь, стал чистить.
— А был случай, когда я сам чуть жизни не лишился, — продолжил дед. — Годов пятнадцать назад это было. Пошёл я по делам в дальний кордон, к Степанычу. Ему тогда семьдесят стукнуло, хотели на пенсию отправить, а он упёрся — не пойду, говорит, умру в лесу. Так и вышло потом... — старик снова перекрестился.
— Иду я, значит, к нему. Лето жаркое было, сухое. В таких местах шёл, где тропы едва заметны. И вдруг чую — гарью потянуло. Пожар, внучек, для леса страшнее войны. Огонь набросился, побежал по сухостою, по траве. Ветер сильный, пламя гонит. Я бежать — а со всех сторон уже полыхает. Жар такой, что дышать нечем, дым глаза выедает.
Михаил Егорович замолчал, глядя куда-то сквозь стену.
— И тут вижу его — хозяина лесного. Стоит среди огня, будто и не чует жара. Глаза зелёные полыхают ярче пламени. И вдруг растёт он, растёт, выше леса становится. Поднял руки к небу — и налетели тучи, будто ждали только его зова. Ливень хлынул — сильный, проливной. Я на землю упал, всё молитвы шептал. Когда очнулся — лежу на поляне, вокруг чернота обгоревшая, а сама поляна нетронутая, зелёная. И ни хозяина лесного, ни пожара.
— Это он тебя спас, да, деда? — спросил Василий.
— Он, внучек, он. Я после к отцу Никодиму ходил, в деревенский храм, спрашивал — грех ли то, что лесовик мне помогает? А батюшка подумал и говорит: «Всё в руке Божией, Михаил. И если тебе помощь пришла, значит, Господь так управил. Только ты крест носи, не снимая, да молитву твори».
Старик показал внуку потемневший от времени нательный крест на простой верёвочке.
— С тех пор не расстаюсь. И зарубок на деревьях не делаю без нужды, и живность не трогаю зря. Потому что лес — он тоже храм Божий, только особенный. Это я позже понял. Бог он ведь везде. Не только в храмах.
Дед встал, подошёл к окну и долго смотрел в темноту.
— А самое необычное, Вася, случилось, когда бабка твоя занедужила. Рак у неё нашли, врачи руками развели — ничем, говорят, помочь нельзя. Привёз я её из больницы, положил дома. Она таяла на глазах, а я всё молился, просил Бога о чуде.
Глаза старика увлажнились, но он смахнул слезу и продолжил:
— И вот как-то вечером, сижу с ней, руку держу. Она спит, а я в окно смотрю. И вижу — стоит он на опушке, хозяин лесной. Стоит и смотрит прямо на меня. Я вышел к нему — боязно, но иду. Подошёл близко, поклонился. А он мне будто мысли посылает: «Есть в лесу трава особая, на седьмом болоте растёт. Её отвар поможет твоей хозяйке, но ненадолго. Всем людям свой срок положен, и ей тоже, но боль утихнет. Спокойно уйдет».
Михаил Егорович вернулся к столу, сел, обхватив голову руками.
— Нашёл я ту траву. По описанию в мыслях — тонкая, высокая, с цветками синими, как небо. Заварил, дал Анне. И правда, полегчало ей. Уснула хорошо и даже шутила на следующий день. Мы тогда поняли, что время нам дано попрощаться.
А когда пришёл её час, умерла тихо, с молитвой на устах. И в ту ночь я видел хозяина лесного у нашего дома — стоял, склонив голову, будто прощался.
Василий сидел притихший, боясь нарушить молчание. Наконец, дед продолжил:
— А последний раз я его видел прошлой осенью. Пошёл за клюквой на дальнее болото. День выдался ясный, солнечный. Набрал полное лукошко, иду обратно. И вижу — на полянке сидит он, на пне огромном. Но не такой громадный, как раньше, а ростом с человека. И лицо у него не страшное совсем — как древесная кора, но черты различимы: нос, губы, брови. Глаза всё те же — зелёные, глубокие. Подошёл я к нему, поклонился.
Старик замолчал, прикрыв глаза, словно заново переживая тот момент.
— И вдруг он заговорил. Голос у него как шелест листвы, как скрип старых деревьев: «Долго ты служишь лесу, человече. Чтишь его законы, бережёшь его детей. Скоро придёт новый хранитель, молодой. Научи его мудрости лесной, как я тебя учил». Я спросил: «Кого научить?» А он только улыбнулся и растворился в воздухе, будто и не было.
Старик посмотрел на внука долгим, изучающим взглядом.
— А через неделю мне сон приснился: будто иду я по лесу, а рядом ты, Вася. И хозяин лесной смотрит на нас с высокой сосны, и глаза у него добрые. Вот я и думаю, не тебя ли он имел в виду, внучек?
Василий вздрогнул, то ли от волнения, то ли от страха.
— Я, деда? Но я же в городе живу...
— Это пока, — улыбнулся старик. — Жизнь длинная, пути Господни неисповедимы. Может, и придёшь когда в лес насовсем. А пока слушай, что скажу: лес — он живой. В нём есть душа. И хозяин в нём есть — не злой дух, как некоторые думают, а хранитель. Он не всем показывается, только тем, кто с открытым сердцем приходит.
Михаил Егорович встал, подошёл к сундуку в углу, достал что-то и вернулся к столу.
— Вот, держи, — он протянул внуку небольшой деревянный крест, искусно вырезанный из цельного куска дерева. — Сам делал из особой древесины. Дуб этот молнией расколотило, но не сжег огонь небесный, а словно силой напитал. Носи его, когда в лес идёшь.
Василий бережно принял подарок.
— А хозяин лесной... он злой или добрый, деда?
Старик задумался.
— Ни то, ни другое, внучек. Он как сам лес — может и приласкать, может и погубить. Всё зависит от того, с чем ты сам в лес пришёл. С добром придёшь — добро найдёшь. Со злом — лучше и не ходить вовсе.
За окном совсем стемнело. Ветер усилился, стуча ветками по стеклу, словно просясь в дом.
— Ишь разыгрался, — улыбнулся старик. — Хозяин лесной обход делает. Пора нам спать, внучек. А утром, коли погода будет, пойдем я тебе тот самый родник покажу. И, может, если повезёт, увидишь и ты мельком лесного хозяина.
Михаил Егорович перекрестился в последний раз на образа, задул лампу. В темноте избушки стало слышно, как шумит лес — древний, мудрый, полный тайн. И где-то в его глубине, среди вековых деревьев, шёл своей дозорной тропой хозяин лесной, храня покой своих владений.
Рассказ списан с уст лесника Михаила Егоровича Лисина. Внук выдуманный персонаж для развития истории.
Лайки и подписки помогают развитию канала. Спасибо!