Предчувствие бури
Промозглый мартовский ветер швырял в лица прохожих колючий снег, когда Иосиф Виссарионович пальцами, пожелтевшими от табака, развернул свежую сводку зарубежной прессы. Март 1946-го – время странное. Вроде и отгремели пушки великой войны, а тишины нет. Он почувствовал это нутром – что-то назревает.
Сталин прикрыл глаза. Усталость последних дней давала о себе знать. Поморщился, пробежав глазами по строчкам доклада. С каждым абзацем желваки на его лице играли всё сильнее.
— Александр Николаевич, — окликнул он Поскребышева таким тоном, что тот вздрогнул, — собирай всех наших. Немедленно.
В кабинете воцарилась гнетущая тишина. Сталин, прихрамывая сильнее обычного, подошёл к огромной карте. Где-то там, за океаном, в какой-то дыре под названием Фултон, британский бульдог только что перечеркнул все надежды на мирное послевоенное сосуществование.
Речь, расколовшая мир
А ведь как недавно они сидели за одним столом в Ялте, в Потсдаме... Уинстон, грузный, вечно с сигарой, много шутил и называл его "дядюшкой Джо". А теперь этот самый Уинстон, уже не премьер-министр, а "просто Черчилль", разродился речью, от которой у многих в Кремле волосы встали дыбом.
Пятого марта, всего несколько дней назад, Черчилль выступил в захолустном американском колледже. И не просто выступил – его представил сам Трумэн! Старый лис подобрал слова, от которых веяло холодом новой войны.
Вечерело. За окнами кремлёвского кабинета зажигались огни Москвы – города, который выстоял и победил. И что теперь? Снова готовиться к войне? От этой мысли у Сталина заныло сердце.
Кремлёвское совещание
— Ну что, товарищи, — Сталин обвёл тяжёлым взглядом собравшихся, — кажется, наши западные... — он помедлил, подбирая слово, — партнёры решили, что пора показать зубы.
Молотов сидел с непроницаемым лицом. Берия нервно протирал пенсне. Маленков что-то быстро записывал в блокнот.
— Вячеслав Михайлович, — Сталин повернулся к Молотову, — что там ваши дипломаты насочиняли в качестве ответа?
Молотов начал говорить о дипломатических нотах, о возможных санкциях через ООН. Сталин слушал, барабаня пальцами по столу. Потом резко перебил:
— Нет, не то. От нот этих никакого толку. Мы сейчас говорим не с правительствами. Мы говорим с народами мира. Пусть все знают, кто на самом деле хочет новой войны.
Подготовка ответного удара
В те дни Сталина почти не видели за пределами кабинета. Он сидел, щурясь от табачного дыма, и писал, вычеркивал, снова писал. Мир трещал по швам – он это чувствовал, и от его слов сейчас зависело многое.
— Нужно показать, — рассуждал он вслух, расхаживая по кабинету, — что этот их "железный занавес" – обыкновенная ширма. За ней – старое как мир желание поделить мир на господ и рабов.
Время от времени он прикладывал руку к груди – сердце шалило всё чаще. Врачи советовали отдых, но какой тут отдых? Когда за океаном вновь трубят боевой сбор?
Разоблачение "поджигателя войны"
Четырнадцатое марта выдалось холодным, но ясным. По всей стране люди разворачивали свежий номер "Правды" с интервью товарища Сталина. Многие читали вслух, собравшись группами у газетных киосков.
Сталин не стал миндальничать. Назвал вещи своими именами:
— А чем, скажите на милость, заявления господина Черчилля отличаются от речей Гитлера? Да ничем! Тот кричал о превосходстве немецкой расы, этот – о превосходстве англосаксов. И результат тот же – война.
Люди качали головами. Как? Неужели снова война? Только-только похоронили миллионы, только начали отстраивать разрушенные города...
Предупреждение миру
В читальных залах, на заводах, в колхозах – везде обсуждали сталинские слова о том, что народы мира не для того проливали кровь, чтобы вместо гитлеровского сапога получить англо-американский ботинок на шею.
— Эх, Иосиф Виссарионович, — говорили шахтёры Донбасса, — правильно говоришь! Мы их под Сталинградом крошили не для того, чтобы теперь перед британской короной шапку ломать!
И в московских кухнях, и в далёких деревнях люди чувствовали – что-то сломалось в мире. Только вчера американцы и англичане были братьями по оружию, а сегодня...
Сталин знал, что дело не только в СССР. Он видел дальше. Видел пробуждающуюся Азию, Африку, Латинскую Америку – все те страны, которым англосаксонский мир уготовил роль вечных колоний.
Разрыв союзнических уз
Старые связисты помнили, как совсем недавно круглосуточно работали линии связи с Лондоном и Вашингтоном. Как шли конвои с ленд-лизом. Как обменивались разведданными.
Теперь всё это рушилось на глазах.
— Как же так? — недоумевали фронтовики. — Вместе кровь проливали, а теперь...
Сталин в своём ответе Черчиллю особо подчеркнул эту горькую иронию: ещё не просохли чернила на договоре о союзе с Англией, а уже звучат призывы к новой войне.
Он сидел поздно вечером в своём кабинете, когда ему принесли западные газеты с реакцией на его ответ. Хмыкнул, прочитав заголовки. Да, теперь всё стало на свои места. Маски сброшены.
Рождение новой эпохи
В тот вечер в Кремле снова горел свет допоздна. Сталин собрал ближайших соратников.
— Ну что, товарищи, начинается новая эпоха, — он говорил тихо, но все слушали, затаив дыхание. — Нам нужна своя бомба. И как можно скорее.
Берия кивнул. Проект шёл полным ходом, но теперь всем стало ясно – времени в обрез.
Когда все разошлись, Сталин ещё долго стоял у окна. Где-то там, за тысячи километров, старина Уинстон наверняка попыхивал сигарой, довольный произведённым эффектом. Что ж, игра началась...
Эхо прошлого
Потом, много лет спустя, когда мир разделят на два лагеря, когда будут построены тысячи ракет, нацеленных друг на друга через океан, историки будут спорить: кто первым начал Холодную войну?
Черчилль со своей речью в Фултоне? Или Сталин своим резким ответом? А может, началось всё ещё раньше, когда союзники делили послевоенный мир на конференциях?
Но для простых людей в России, переживших страшную войну, всё было очевидно. Западные союзники предали общее дело. Не успели затихнуть выстрелы, как они уже готовы начать новую бойню.
Мало кто знал тогда, что после той статьи в "Правде" Сталин долго не мог уснуть. Он понимал лучше других – мир стоит на пороге нового противостояния. И неизвестно, чем оно закончится.
Он доставал трубку, набивал её табаком, но не закуривал. Думал о том, что совсем недавно они с Черчиллем улыбались друг другу на фотографиях. А теперь... теперь начиналась новая игра. Игра не на жизнь, а на смерть. Холодная война.