Борис Николаевич Морковкин, женатый мужчина сорока двух лет от роду, с зарплатой в шестьдесят тысяч рублей (до вычета налогов), никогда не отличался особой активностью. Его идеальный вечер всегда состоял из трех компонентов: диван, пиво и критика современного мира. Особенно доставалось женщинам — по мнению Бориса, именно они виноваты в том, что мужики спиваются, рождаемость падает, а дети не встают по стойке «смирно», когда отец заходит в комнату.
Жена уже привыкла к равномерному ворчанию мужа, и даже находила в его пассивности особую прелесть. Да, не слишком много зарабатывает, да, не помогает по хозяйству. Но зато к соседке не убежит. Вернее, судя по фигуре, не укатится. Все бы и шло своим чередом в семействе Морковкиных. Но однажды в их размеренную жизнь ворвалось наследство.
Бабка Агафья, мать его покойного отца Бориса, дожившая до девяноста трех лет, а ныне почившая, была женщиной строгой, властной и, по слухам, немного колдуньей. В деревне про неё рассказывали, что она могла взглядом заставить скиснуть молоко, а непослушных детей пугали её именем. Весьма, заметим, эффективно.
И вот, после её кончины, Борису достался старый чемодан. Ему его великодушно отдали более расторопные родственники.
— Ну и хлам… — проворчал он, разглядывая содержимое «наследства».
Там лежали:
- две пары панталон (одни — кружевные, праздничные, другие — посконные, будничные, в странных пятнах);
- выцветшая кофта с засаленными манжетами;
- журнал «Крестьянка» за 1978 год
- кусок засохшего хозяйственного мыла, завернутый в газету «Правда».
— Выбросить надо бы… — пробормотал Борис, но рука не поднялась.
Всё-таки наследство. Пусть жена сама разбирается!
Он сунул чемодан в дальний угол шкафа и забыл о нём.
А зря.
Потому, что в доме стали происходить странности.
Первые звоночки прозвенели через неделю.
Борис всегда ворчал, но теперь его ворчание приобрело какой-то особый, ностальгически-деспотичный оттенок.
— Вот раньше-то жены не сидели в своих интернетах, а работали! — заявил он как-то вечером, развалившись на диване.
Елена, его супруга, оторвалась от ноутбука (она как раз дописывала статью про «10 способов удалить плесень в ванной») и удивленно уставилась на него.
— Ты вообще осознаёшь, что я работаю?
— Работаешь… — фыркнул Борис. — А ужин кто готовить будет? Раньше-то жены и щи варили, и в поле рожали… в щи!
— Тебя в поле никто не рожал, — холодно заметила Елена. — Ты в роддоме родился.
- И то верно.
Борис на секунду задумался, словно пытаясь вспомнить, откуда вообще в его голове взялись эти странные мысли. Но не смог, а авторитет свой ронять не хотелось.
— Ну… всё равно! – сказал он.
И продолжил смотреть футбол.
Елена еще раз посмотрела на него, но уже с беспокойством. И не зря.
С каждым днём Борис становился всё более невыносимым.
— Почему дети не молчат, когда я говорю?
— Почему носки не заштопаны, а выброшены?
— Почему суп не такой, как у бабки Агафьи?
Однажды ночью Елена проснулась от странного шуршания.
Она спустилась на кухню и остолбенела.
Борис сидел за столом при лунном свете и… вязал.
На нём были бабкины кружевные панталоны.
— Боря?!
Он медленно повернул голову.
— Ах, это ты, Леночка… — писклявым голосом произнёс он. — Не мешай, я носки вяжу. Мужику ведь как без носков!
Елена похолодела.
Утром Елена выскочила в подъезд и столкнулась с Марфой Петровной, соседкой снизу.
— Ну что, как сама, как муж? —поинтересовалась та.
— Он странный стал! – решилась поделиться своей болью Елена… - он такой, как будто бабка его в него вселилась!
Марфа Петровна почесала подбородок.
— У моего Петровича так же было.
— И что вы сделали?
— Валенки сожгла.
— …Что?
— Старые вещи, милая, — резюмировала соседка, - Они с душой. Особенно если хозяин был… ну, властный.
Елена не верила в мистику. Но когда Борис потребовал, чтобы дети вставали «по стойке смирно», а сам начал развешивать по дому пучки сушёной полыни, она решилась.
Кастрюля. Огонь. Панталоны.
— Горите в огне! Отправляйтесь в ад!
Пламя взвилось вверх, и откуда-то донёсся женский визг.
А потом…
Борис моргнул.
— Лена? А что это горит?
— Ничего, дорогой.
— А… а что это я в фартуке?
— Ты помогал мне мыть посуду.
Борис посмотрел на тарелки. Поморщился.
— Ну ладно… Дай хоть пивка.
С тех пор Борис стал мягче. Иногда даже мыл чашку.
А чемодан Елена выбросила. На всякий случай.