Из последнего интервью Хайдеггера.

Martin Heidegger - Der Spiegel
Рудольф Аугштайн и Георг Вольф, 23 сентября 1966 года; опубликовано 31 мая 1976 года.

<..>

Хайдеггер: <..> за прошедшие [после 1933 года] трид­цать лет должно было бы стать яснее, что планетарное движение техники но­вого времени есть сила, определяющее значение которой для истории ед­ва ли можно переоценить. Для меня сегодня решающий вопрос в том, как вообще и какая политическая система может соответствовать техническому веку. На этот вопрос у меня нет ответа. Я не уверен, что такой системой является демократия.

Шпигель: Но «демократия» — собирательное понятие, допускающее са­мые различные представления. Спрашивается, возможна ли дальнейшая трансформация этой политической формы. После 1945 года Вы высказыва­лись о политических устремлениях западного мира и при этом также го­ворили о демократии, о политическом выражении христианского мировоз­зрения и о правовом государстве - и называли все эти устремления «по­ловинчатыми».

Хайдеггер: Прежде всего я попрошу Вас сказать, где я говорил о демок­ратии и о прочем, что Вы упомянули. Но половинчатыми я бы их все-таки назвал, поскольку я не вижу в них подлинного понимания мира техники; за ними, как мне кажется, все еще стоит представление, будто техника есть по своей сущности нечто такое, что человек держит в руках. По моему мнению, это невозможно. Техника по своей сущности есть нечто такое, чем человек сам по себе овладеть не может.
<..> надо было бы еще спросить, можно ли соответствием времени измерить «внутреннюю истину» человеческих дейст­вий и не является ли определяющей деятельностью мышление и поэзия (das Denken und das Dichten).
<..> глав­ное - современная техника вовсе не «орудие» и не имеет уже с орудиями ничего общего.
<..> у нас еще нет пути, который отвечал бы сущности техники.
<..> техника все боль­ше отрывает человека от земли и лишает его корней.
<..> я во всяком случае, испугался, когда недавно смотрел фотосним­ки Земли, сделанные с Луны. Нам даже не нужно атомной бомбы, искоре­нение человека налицо. У нас теперь сохранились лишь чисто технические от­ношения.
<..> земля опустошается невообразимым образом. <..> происходящее сейчас разрушение человеческих корней — просто конец, ес­ли только мышление и поэзия не придут к своей ненасильственной власти.
<..> исходя из нашего человеческого опыта и истории, насколько я могу судить, я знаю, что все существенное и великое возникало только из того, что у человека была родина и он был укоренен в традиции. Вся те­перешняя литература, например, в высшей степени деструктивна.

<..>

Шпигель: Вы, очевидно, видите, как вы выразились, мировое движение, которое либо приведёт, либо уже привело к абсолютному технологическому состоянию?

Хайдеггер: Да! Но именно технологическое государство в наименьшей степени соответствует миру и обществу, определяемым сущностью технологии. Технологическое государство было бы самым подобострастным и слепым слугой перед лицом силы технологии.

Шпигель: Хорошо. Но теперь, конечно, возникает вопрос: «Может ли отдельный человек вообще повлиять на эту сеть неизбежных событий, или на неё может повлиять философия, или они оба могут повлиять на неё вместе, чтобы философия привела одного или нескольких человек к определённым действиям?»

Хайдеггер: Если мне будет позволено ответить коротко и, может быть, немного грубо, но на основе долгих размышлений: философия не сможет вызвать никаких непосредственных изменений в теперешнем состоянии мира. Это относится не только к философии, но и ко всем чисто челове­ческим помыслам и действиям (Sinnen und Trachten). Только Бог еще мо­жет нас спасти. Нам остается единственная возможность: в мышлении и поэзии подготовить готовность к явлению Бога или же к отсутствию Бога и гибели; к тому, чтобы перед лицом отсутствующего Бога мы погибли.
Мы не можем призвать его мыслью; мы можем, самое боль­шое, пробудить готовность ожидания.

<..>

Шпигель: Примерно два года назад в беседе с одним буддийским мона­хом Вы говорили о «совершенно новом методе мышления», сказав, что новый метод мышления «осуществим пока лишь для немногих людей». Хотели ли Вы этим сказать, что только очень немногие люди могут иметь интуиции, которые, по Вашему мнению, возможны и необходимы?

Хайдеггер: «Иметь» в очень полном смысле: так, чтобы уметь их извест­ным образом высказать.

Шпигель: Да, однако переход к работе такого мышления в этом разгово­ре с буддистом тоже не был Вами явственно изображен.

Хайдеггер: Я и не могу его явственно изобразить, Я не знаю, как «рабо­тает» это мышление. Может даже быть, что путь мышления ведет в настоя­щее время к молчанию, — чтобы предохранить мышление от превращения в старый хлам за какой-нибудь год. Возможно также, что потребуется 300 лет, чтобы оно стало «работать».

Шпигель: Мы прекрасно это понимаем. Но поскольку мы живём не через триста лет, а здесь и сейчас, нам отказано в молчании. Мы, политики, полуполитики, граждане, журналисты и так далее, мы постоянно должны принимать то или иное решение. Мы должны приспосабливаться к системе, в которой живём, должны пытаться её изменить, должны искать узкую дверь для реформ и ещё более узкую дверь для революции. Мы ждём помощи от философа, пусть даже, конечно, косвенной, окольными путями. И вот мы слышим: я не могу вам помочь.

Хайдеггер: Я не могу.

Шпигель: Это должно обескураживать не-философов.

Хайдеггер: Я не могу, потому что вопросы настолько сложны, что было бы вопреки смыслу этой задачи мышления выступать публично, проповедовать и распространять моральные оценки. Возможно, я рискну сделать это заявление: секрет планетарного преобладания немыслимой сущности технологии соответствует предварительности и незаметности мышления, которое пытается осмыслить эту немыслимую сущность.

Шпигель: Вы не относите себя к числу тех, кто, если бы их услышали, мог бы указать путь?

Хайдеггер: Нет! Я не знаю пути к прямому изменению нынешнего состояния мира, предполагая, что такое изменение вообще возможно для человека. Но мне кажется, что попытка осмысления могла бы пробудить, прояснить и укрепить готовность, о которой мы уже упоминали.

Шпигель: Четкий ответ. Но подождите, может быть, что-то произойдет с нами в ближайшие триста лет?

Хайдеггер: Дело не в том, чтобы просто ждать, пока что-то произойдёт с людьми через триста лет; дело в том, чтобы думать о будущем, не претендуя на пророчества, с точки зрения фундаментальных характеристик нынешней эпохи, которые едва ли были осмыслены. Мышление — это не бездействие, а действие, которое само по себе является диалогом с судьбой мира. Мне кажется, что различие, вытекающее из метафизики, между теорией и практикой, а также представление о передаче между ними, преграждают путь к пониманию того, что я понимаю под мышлением. Возможно, здесь я могу сослаться на свои лекции, опубликованные в 1954 году под названием «Что называется мышлением?» Эта работа наименее читаемая из всех моих публикаций, и, возможно, это тоже признак нашего времени.

Шпигель: Конечно, всегда было неправильным понимать философию так, что философ должен оказывать непосредственное влияние своей философией. Давайте вернёмся к началу. Разве не возможно, что национал-социализм можно рассматривать, с одной стороны, как реализацию этого «планетарного столкновения», а с другой — как последний, самый ужасный, самый сильный и в то же время самый беспомощный протест против этого столкновения «планетарно обусловленной технологии» и современных людей? По-видимому, вы имеете дело с противоположностями в себе, которые таковы, что многие побочные продукты вашей деятельности можно объяснить только тем, что вы, с разными частями вашего существа, которые не затрагивают философское ядро, цепляетесь за многие вещи, о которых вы, как философ, знаете, что они не имеют преемственности, — например, за такие понятия, как «дом» (Heimat), «укоренённость» и тому подобное. Как соотносятся планетарные технологии и «дом»?

Хайдеггер: Я бы так не сказал. Мне кажется, что вы слишком абсолютизируете технологию. Я не думаю, что положение людей в мире планетарной технологии — это неразрешимая и неизбежная катастрофическая судьба; скорее, я думаю, что задача мышления состоит в том, чтобы помочь людям в рамках своих возможностей достичь адекватного отношения к сути технологии. Хотя национал-социализм двигался в этом направлении, эти люди были слишком ограничены в своём мышлении, чтобы по-настоящему осознать связь между тем, что происходит сегодня, и тем, что происходило на протяжении трёх столетий.

Шпигель: Это ясное отношение — может быть, оно есть теперь у американцев?

Хайдеггер: У них его тоже нет; они все еще увязают в таком мышлении, которое, хотя и выдвигает в качестве прагматизма на первое место техни­ческое оперирование и манипулирование, в то же время закрывает дорогу к осмыслению сути современной техники. Между тем то там, то здесь в США предпринимаются попытки освободиться от прагматистски-позитивистского мышления. И кто из нас решится предсказать, не пробудятся ли в один прекрасный день в России или в Китае прадревние традиции такого «мыш­ления», которое позволит человеку достичь свободного отношения к миру техники?

<..>
Моё мышление находится в неразрывной связи с поэзией Гёльдерлина. Я считаю Гёльдерлина не просто одним из поэтов, творчество которого наряду с творчеством многих других изучается исто­риками литературы. Для меня Гёльдерлин — поэт, который указывает в будущее, который ожидает Бога и который поэтому достоин того, чтобы не остаться всего лишь предметом историко-литературных изысканий.

Шпигель: <..> Здесь мы пере­ходим с путей всеобщности к конкретному предназначению немцев.

Хайдеггер: <..> Я думаю, что только в той части мира, где возникла современная техническая цивилизация, может быть подготовлен поворот и что он не может произойти путем принятия дзен-буддизма или каких-либо других восточных способов понимания мира. Для переосмысления потребуется помощь европейской традиции и ее новое усвоение. Мышление может преобразиться лишь с помощью мышления, имеющего тот же источник и то же призвание.

Шпигель: Вы полагаете, что именно в том самом месте, где техническая цивилизация возникла, она должна...

Хайдеггер: ...быть снятой в гегелевском смысле, - не устраненной, а именно снятой, но не только человеком.

Шпигель: И Вы приписываете здесь немцам особую задачу?

Хайдеггер: Да, в этом смысле, в диалоге с Гёльдерлином.

Шпигель: Считаете ли Вы, что немцы специально приспособлены для осуществления такого поворота?

Хайдеггер: Я думаю при этом об особом внутреннем родстве немецкого языка с языком и мышлением греков. Сегодня мне то же постоянно подтверждают французы. Когда они начинают мыслить, то говорят по-не­мецки; они уверяют, что со своим языком не могут далеко продвинуться.

Шпигель: Объясняете ли Вы именно этим Ваше столь сильное влияние в романских странах, в частности у французов?

Хайдеггер: Потому что они видят, что со всей своей рациональностью они уже не успевают за сегодняшним миром, когда речь заходит о том, чтобы понять источники его существа. Мышление столь же мало поддается пере­воду, как и поэзия. Конечно, его можно передать описательно. Но как только пытаются дать буквальный перевод, всё изменяется...