Волгодонск, 1994-й.
И так, я, Сергей Чайка, гитарист «Сталкера», кочую по гастрольным тропам, как усталый пилигрим эпохи кассет и дешёвого портвейна. «Икарусы» с астматическим кашлем, гримёрки, пропахшие гастрольным табаком и несбывшимися мечтами, саунд-чеки, где провода держатся на соплях и честном слове — вот она, романтика 90-х, изящная, как танец пьяного электрика. Мы с группой, ведомые Андрюшей Державиным, мессией провинциальной поп-эстрады, колесили по югу России. После концерта в Волгодонске, где тысячник ревел, как стадо нимфеток в период овуляции, случилось нечто, что я до сих пор вспоминаю с ленинским прищуром и лёгкой улыбкой Моны Лизы.
Сцена затихла, мы, пропотевшие и слегка живые, рухнули в гримёрку. Я только успел снять гитару и провести рукой по трудовому лбу, как узрел Державина — он восседал, как Наполеон Буанапартэ на троне из фанеры, принимая дары от паствы: цветы, записки, влажные взгляды провинциальных лолит. Входят две девчонки, лет девятнадцати, тонкие, как струны в до-мажоре, с глазами, полными веры в чудо автографа. Держик, лениво потягивая нечто бурое из стакана, выдал с интонацией уставшего Казановы: «Автограф? Это так банально, девочки. Давайте лучше втроём исследуем горизонты наслаждения». Девчонки, вспыхнув, как балабановские спички, вылетели за дверь — одна с всхлипом, другая с писком, оставив за собой шлейф подростковой драмы.
Пришлось идти наводить порядок. В коридоре Алёна, одна из беглянок, вытирает слёзы. Высокая, длинноногая, с лицом, будто сбежавшим из клипа «Фристайла» — эталон красоты эпохи VHS. «Не бери в голову, — говорю, — у него звёздная болезнь, осложнённая плохим ухтомским вкусом». Слово за слово, и вот мы уже едем в гостиницу. Шампанское, номер с обоями в стиле «прощай, СССР», разговоры под шипение пузырьков — классика жанра.
Только бокалы запели свою газированную серенаду, как в волгодонскую дверь тревожно постучали. Открываю — и вот он, Державин, собственной персоной, с ликом, достойным Ухты 80-х. «Серёжа, — мурлычет, — одолжи мне свою спутницу. На минутку». Я, сохраняя лицо, передаю Алёне его эзотерическое послание. Она выходит, возвращается с блеском младой газели в глазах: «Этот шут гороховый предложил мне вечер у него, с опцией возвращения к тебе, если я вдруг заскучаю». Я хмыкнул. «И?» — «Послала его так, что он, наверное, до сих пор ищет себя в астрале». Браво, думаю, качественный пассаж.
С того дня Держиссимо стал ко мне холоден, как февральский ветер в тамбуре плацкарта. На саунд-чеках мой усилок отключали с завидной регулярностью, гастроли обходили стороной. Наша дружба треснула, как струна, перетянутая дилетантом. Я ещё пытался играть в благородство, но вскоре мы разошлись, как два аккорда из разных тональностей.
Год спустя, Москва, съёмки «Шире круг».
В кулуарах — Державин, в кожаной куртке и с напудренным фейсом, как Шатунов перед финальным поклоном. Подхожу: «Андрюш, что за манеры? Телефон молчит, про группу — ни звука. Ты прямо барышня на выданье». Он смотрит на меня, как сквозь витрину с колбасой: «Ты же умный, Серёжа, сам всё понимаешь». «О да, я умный, а ты, Андрюша, — девочка», — отрезаю и ухожу, оставив его в облаке собственного пафоса.
Там же встречаю Женьку, басиста с гастрольных перекрёстков. «Серый, — говорит, — поехали к Сане Добрынину, ему нужен гитарист». Еду, играю пару риффов, мурлычу «Розовые розы». Саша, рыжий, как закат над дискотекой, хлопает по плечу: «Ты в «Рыжем клоуне»». И закрутилось — сцены, цветы, девчонки, звездная карусель. А Державина я мысленно сослал в «Машину Времени». Клавишником. Где он и отсидел в заточении долгие-долгие годы…