— Мам, мам! — влетела в избу Аленка, рыжие косы растрепались от бега. — К Марфе Седовой сваты приехали!
Мать, Василиса, не отрываясь от прялки, только усмехнулась в такт жужжанию веретена:
— Ну и ладно. Девке за тридцать, пора о своём гнезде думать. Не век же одной маяться.
— Да ей тридцать два, мам! — всплеснула руками девочка, будто сообщала о пожаре. — А жениху — двадцать, не больше! Я видела, как он выходил из тарантаса. Глаза голубые, точь-в-точь как у кота Степана.
Василиса отложила кудель, медленно вытерла руки о передник. Прищурилась, глянула на дочь.
— Так что же? Марфа — девка видная, хозяйственная. И достаток у неё крепкий. Ты разве забыла, как на Троицу её тройка всех на выезде обогнала? Кони — кровь с молоком, в яблоках, гривы в лентах заплетены…
— Но она же… — Аленка запнулась, ища точное слово. — Почти как ты, по возрасту-то.
— Значит, я уж старуха? — приподняла бровь мать, и в уголке её глаза запряталась смешинка.
— Нет! — покраснела девочка, смущённо переминаясь с ноги на ногу. — Я не то… Просто… У тебя папа есть, мы с Витькой, Любка… А у неё ни мужа не водилось, ни ребятишек…
— Дурочка ты, — покачала головой Василиса, но голос её смягчился. — Года — дело наживное. А парень-то будет сыт, одет, обут. Марфа — золотые руки, сердце не каменное. Детки ещё народятся.
Садись-ка сюда, прясть помешаешь, историю одну тебе расскажу. Правдивую.
Девочка послушно подсела на краешек лавки, поджав босые ноги.
— Было это давно, когда мне лет двенадцать стукнуло. Жила у нас в селе вдова — Аграфена Зыкова. Баба суровая на вид, молчаливая, а умная до чрезвычайности. Мужа её, говорят, на лесозаготовке придавило сосной, а детей Господь не дал. И жил в деревне парень один — Мишка. Сирота круглый, родители его померли, оставили ему долги, да избу пустую, в которой мыши да сквозняки хозяйничали.
Сватался он к девкам деревенским — куда там. Кто ж дочь за голодранца отдаст? Ни коня, ни коровы.
Однажды, на Петров день, Мишка с горя наливки хватил лишку. И выпалил на гулянье, на весь честной народ:
— Кто сегодня со мной ночь проведёт — за ту завтра сватов пришлю! Честное слово!
Народ засмеялся, покрутил у виска. Пьяный бред. А наутро… проснулся Мишка в своей холодной избе, а рядом — Аграфена лежит, смотрит на него ясными, совсем трезвыми глазами.
Старухи потом полгода шептались у заборов — мол, сама к нему пришла, под утро, тихонько. Потому как век одна маялась, а душа просила тепла. А Мишка — хоть и пьяный дурак был, да слово своё сдержал. На другой день пришёл к ней с поклоном, серьёзный, будто и не бражничал накануне.
Сначала, конечно, морщился, косо поглядывал — она-то на добрых двадцать лет старше. Пальцы у неё узловатые, у виска седина пробивается. Да только…
Василиса замолчала, будто вглядываясь в туманную даль за окном.
— Видела бы ты, Аленка, как через год он расцвёл! — глаза её, тёмные, глубокие, заблестели влагой. — Аграфена его не только на ноги поставила.
Она его словно заново на свет произвела. Одевала в добротные рубахи, из козьей шерсти носки вязала, кормила до отвала щами да пирогами с капустой. А он… Сперва благодарен был. Потом — привязался. А там…
Она снова запнулась, обдумывая.
— А там любовь пришла. Настоящая. Не как к матери — как к женщине, к жене. Всюду за руку водил, на сходках рядом сажал, улыбался ей так, что у молодых девок от зависти дурь в голове играла.
«За что он её?» — шипели все. А она… Будто из зимней спячки вышла. Щёки румяные, смеётся звонко, по-девичьи заливается. Словно возраст с плеч сбросила.
Пожили они счастьем три года.
А потом…
Василиса стиснула руки на коленях.
— Чума, — прошептала она. — Чёрная оспа. Скосила Аграфену за три дня. Не узнавала никого в бреду.
Мишка на похоронах стоял, как истукан. А как гроб в яму стали опускать — заревел, зверем. Мужики еле оттащили его от края могилы, боялись, что сам кинется.
А после поминок…
— Родня его, дальняя, уговаривала: «Очнись, парень! Тебе ж двадцать пять всего, жизнь впереди! Женись, детей народи!» А он — ни в какую. Словно оглох. Носил с собой её платочек, ситцевый, с вышитыми по краю васильками. Спал, прижав его к лицу.
А на столе в горнице — портрет её стоял, акварельный, ещё молодой, лет двадцати. Глаза большие, доверчивые. Каждый вечер он с этим портретом разговаривал, тихо, будто отчитывался за прожитый день…
Василиса перевела дух, смахнула невидимую пылинку с передника.
— В день их венчания, ровно через три года, как сошлись, нашли его в сарае. На конском недоуздке. Повесился. В руке, зажатый в пальцах, — тот самый ситцевый платочек с васильками.
Аленка сидела не шелохнувшись, широко раскрыв зелёные, по-кошачьи глаза. В избе стоял густой, тяжёлый шум от прялки, который теперь казался похожим на отдалённый плач.
— Так он… правда любил её? — выдохнула девочка, не веря.
— До гроба, — кивнула мать коротко и твёрдо. — И после него. Теперь беги, расскажи подружкам своим. Пусть знают, прежде чем языками чесать да глаза косить на Марфу с её женихом.
Девочка кивнула, вскочила, на ходу глотнула воды из деревянного ковша у двери и выбежала, хлопнув скрипучей половицей. В избу ворвалась струя морозного воздуха, закружила золотистые пушинки у печки.
Василиса поднялась, подошла к заиндевевшему окну. Долго смотрела, как по улице мелькал рыжий бант дочери, пока тот не растворился в белой пелене снегопада.
«Господи, — подумала она беззвучно, прижав лоб к холодному стеклу. — Пусть Аленке любовь достанется не такая горькая…»
Но судьба, как известно, редко слушает материнские молитвы.
Друзья!, Искренне благодарю всех, кто прочёл, оценил и поделился своим мнением о судьбе Марфы и Аграфены. Если вам близок мир деревенской прозы — приглашаю прочитать ещё одну историю ⬇️
Мои рассказы можно найти не только здесь, в Дзене. Я публикую и в мессенджере MAX — там уже сложилась целая библиотека разных судеб. Буду очень рада, если вы решите заглянуть и подписаться.