Вот ни одной фотографии его нет! Обидно очень. Всё, что я о нем знаю, – из рассказов деда, его сына. И еще из его биографической повести «Родители» – скорее художественной, с большим количеством диалогов, со снами и такими подробностями, о которых дед знать просто не мог. Хотя, он, как младший сын, много общался со своей мамой, а моей прабабушкой Лизой. Думаю, именно от нее он и знал что-то об отце, его молодости, их знакомстве и женитьбе. Так что буду писать со слов своего деда фактически.
Лиза жила в рязанской деревне.
Ее встреча с будущим мужем была классическим подтверждением поговорки «судьба и на печке найдет»:
В это время мимо двора проходили двое мужчин. Увидев ее, они остановились, и один из них обратился к ней: “Красавица, вынеси попить воды!”. Она вернулась в избу, зачерпнула ковш воды, неспешно, чего-то стесняясь, подошла к ним. Они пили, а она смотрела на них и думала: “Какие-то нездешние, а молодой, вишь, как вырядился: сапоги, шляпа и часы на цепочке, должно быть, городской”.
Эта случайная встреча прошла бы незамеченной, но, видно, судьбе угодно было решить иначе.
Александр был человеком городского склада, на десять лет старше ее. В деревне у него жила тетка, единственная родственница, проведать которую он и приехал. Родители к тому времени умерли. Он уже успел повидать Россию и имел за плечами опыт работы шахтером в городе Сулин. Лиза переживала за свою за свою «дремучесть» и неграмотность.
Александр свел дружбу с братом Лизы, очень понравился ее отцу и постепенно стал в их семье желанным гостем. И вот – серьезный разговор с родителями:
–Я вижу, что дочь согласна, и с моей стороны никакого запрету не будет, – сказала мать. – Но я тебе хочу сказать, да и сам ты видишь, что мы голь перекатная, нищая. Ни на ней, ни за ней ничего нету: “Два полушалка, рубль да скалка, сарафан да старый кафтан – вот и все приданое, богом данное”.
–Да бросьте вы, Марфа Ивановна! Никакого приданого нам не нужно. Мне от вас, кроме Лизы, ничего не надо! Остальное все наживное!
–Ну, да бог вас не оставит своей милостью. Вот только, Лександра, где вы будете жить и как?
–Здесь мы не останемся. От крестьянства я отвык, да и земли нету. Вот обвенчаемся и уедем в Донбасс на шахты. Там заработки хорошие, и жилье будет. Лизе там будет хорошо.
–Уж больно далеко, зятек, ты хочешь увезти дочку… Не узнаешь, что и как… Да и тут горе горевать да похлебку хлебать тоже хорошего мало. Ну, как обвенчаетесь, тогда воля ваша… куда хотите. А с венчанием придется, Лександра, погодить. Вот уберем хлеб, а после можно и под венец.
Когда все было обговорено, решено, будущий зять поставил на стол бутылку водки. Все сели и выпили за здоровье жениха и невесты.
И вот через неделю после Спаса состоялось венчание, и вскоре молодые отбыли в дальнюю дорогу. Через трое суток прибыли в Донбасс, в Никитовку, на шахту, где раньше работал Александр.
Знакомых Александра было много, и им сразу выделили квартирку: небольшая комната и кухонька. Там он потихоньку выучил жену чтению, а также вечерами читал ей вслух.
Первый ребенок умер в младенчестве, а потом один за другим стали приходить дети – крепкие, здоровые.
Не знаю, почему мой прадед вдруг решил резко всё изменить и стать землепашцем… Наверное, была причина. А может быть, что-то предчувствовал и решил перехитрить судьбу?
Как бы то ни было, мой дед родился в глуши Оренбургской области – селе Пресняково (сейчас это территория Казахстана). И назвали его Федотом – по святцам, конечно. Позднее, на фронте, его переименовали в Фёдора. Он был пятым сыном, а мама так ждала дочку… Потом в их семью ненадолго зашла сестра Дуня, и вот, наконец, в семье появилась вторая Дуня, с которой мой дед сохранил дружбу до самой своей смерти в 1991 году.
Вот, какую информацию дает «Алфавитный список населённых мест Оренбургской губернии по данным сельскохозяйственной и поземельной переписи 1917 года». Оренбург, 1917:
Бурзяно-Кипчакская волость
Название населённого пункта: Пресняково
Преобладающая национальность: русские
Число всех наличных хозяйств: 9
В них душ обоего пола: 66
Кстати, попутно задам вопрос. Дед описывает свои детские воспоминания о жизни в том селе и упоминает, что «возле колодца рос густой кустарник чимпа». Я, когда готовила текст к публикации, так и не смогла понять, что он имел в виду. Наверное, запомнил со слуха, может быть, неправильно. Вдруг кто-нибудь сможет мне помочь? Что это может быть за кустарник?
Папа для меня остался в стороне: не помню ни его ласки, ни его строгости в обращении ко мне; наверное, кроме меня, ему было на кого обращать внимание.
С хозяйствованием задалось не очень. Нет, у них было вполне крепкое хозяйство, с овцами, лошадьми, коровой. Но внешняя обстановка не способствовала мирному хлебопашеству.
В 1921 год мы не ощущали голода, но голодающих людей к нам заходило много, а некоторые и жили у нас по несколько дней. Голодающие были издалека, с Волги, грязные, оборванные, худые.
После голодного года, казалось бы, всё страшное позади, но беда не приходит одна, тянет за собой другую. В двадцатом году у нас сдохла лошадь, потом корова. Этот большой урон в хозяйстве восполнить было трудно. Пропала охота к труду, появилось предчувствие других надвигающихся бед, и папа махнул на всё рукой, стал часто выпивать и почти не заниматься хозяйством.
Помню я вечера: мужиков во дворе, жестяную банку, с которой черпали самогон, смех, крики, и папа, весёлый, в распахнутом пиджаке что-то выкрикивает, притоптывая ногами. Маме эти гульбища, конечно, не нравились; наверное, она ругала папу, просила бросить и остепениться, заняться хозяйством.
Но папа думал о другом. Он решил уехать в Донбасс, где когда-то работал. Ему надоело хлебопашество, где многое зависит от «божией милости» – а когда её нет, труд пропадает даром. Папа думал и о нас, детях. Он боялся, что, живя в глуши, мы остались бы неграмотными, и он твёрдо решил уехать. Хозяйство распродали, оставили лошадь с телегой, чтобы доехать до Оренбурга.
И вот мой прадед снова начал всё сначала: погрузив семью в телегу, доехал до Оренбурга, где «продал лошадь с телегой, отряхнув навсегда с себя прах сельской жизни и сельского труда». Потом долго ехали поездом – туда, где всё знакомо с юности. В Донбасс.
Остановились в Горловке на шахте «Мария», где он работал до революции. Снял для начала флигелек, сколотил детям нары в два ряда…
Папа работал на шахте бурильщиком, а с ним вместе и старший брат Сергей. Вскорости нам дали квартиру: большую комнату с двухскатной крышей. Хотя квартира была сырая, тёмная и без полов, но после той кухоньки, где мы ютились, она показалась нам дворцом: есть, где развернуться, поиграть.
Переживания, волнения, связанные с переездом, устройством новой жизни, постепенно улеглись, жизнь наша постепенно обрела порядок и стройность, всё встало на свои места. Папа с братом Сергеем работали, Шура, Иван и Арсений учились в школе, мама занималась хозяйством, ну а мы с Дуней были не у дел: мы были при маме.
Что было дальше? К сожалению, от судьбы не уйдешь.
Мой дед пишет (явно со слов мамы), что не прошло и года их жизни в Донбассе, как его папе приснился сон: он пытается выбраться из глубокой ямы и в последний момент снова скатывается вниз.
–Нехороший это сон, Лександра, – со страхом проговорила жена, – Ох, как нехорош. Ты не ходил бы сегодня на работу, а? Право, не ходил бы!
–Ну что ты, мать, снам верить – на свете не жить, – ответил он шутливо. – Да и работаем мы вдвоем с сыном. Ему, небось, ничего не снилось.
Слова мужа, его шутливый тон немного успокоили ее.
Но сон оказался предупреждением. Днем в дом влетел старший сын Серёжа:
Сын сбивчиво рассказал, что они уже закончили работу и шли к стволу. По дороге отец вспомнил, что забыл бурильный молоток, и вернулся. У него потухла лампа, и на него в штреке наехал коногон. Но он был еще жив, когда увозили в больницу.
Промучившись сутки, прадед умер. А моя прабабушка Лиза осталась в тридцать пять лет вдовой с шестью детьми на руках.
Все-таки жаль, что не сохранилось ни одной фотографии прадеда! Из того, что я о нем прочитала, складывается впечатление, что он был хорошим человеком. Не отказывал голодным. Очень любил свою жену и заботился о ней, умел взять на себя ответственность за семью, решительно изменить жизнь.
Но – от судьбы не уйти, похоже. Много тогда погибало и калечилось шахтеров. Вот, даже памятник есть погибшим во время большой аварии на шахте «Мария» в 1929 году:
А вот часть тетрадей моего деда, с воспоминаниями и стихами:
Писарьков Ф.А. Воспоминания. М.: Новый Хронограф, 2022. 600 с. http://novhron.info/books/493
Всем хорошего дня ❤️
Несмотря на это: