Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 45.
Почти весь день просидел он наверху сарая, прямо под самой крышей, там тоже было сено, голодный, бесприютный, рот его совсем высох от того, что хотел он пить, но боялся спуститься. А ну, как сельчане уже знают обо всем и ищут его?! Он смотрел в щели меж досками на деревню и не мог понять – то ли все так спокойно относятся к произошедшему, то ли никто ничего не знает еще.
Вон пошла к колодцу знакомая фигура – Дунька. Выражение лица самое обычное, такое же, как всегда, немного угрюмое и сосредоточенное. Набрала в ведро воды и двинулась к своему дому. Неужель еще ничего не знает?
Дальше пробежал Аникушка по улице – понесся куда-то в сторону Камышовой, а по дороге встретился с толпой себе подобных ребят.
Вон Илья ходит по своему двору, что-то то чинит, то осматривает, а потом собрался и отправился в сторону сельсовета. Вот его догнала Наташа, взяла под руку, но он поспешил освободиться.
Все спокойно, тихо, как и раньше, словно бы ничего и не происходит, хотя уже должно бы происходить – если Ольгу обнаружили.
Часть 45
Бил за все, в чем считал жену виноватой – за то, что любопытный нос свой засунула и украшения нашла, за то, что услышала, как Илья тогда говорил ему слова неприятные, хоть и правдивые, за то, что разузнать пыталась, видимо, что они с Ильей на фронте не поделили, за измены его с Иркой - если бы не она, Ольга, и ее отталкивающее поведение – не было бы тех измен. Хлестал, чувствуя, как бегут по лицу слезы обиды и разочарования, хлестал за то, что инвалид, за то, что вот судьба его так сложилась - неприютная, никому не нужная. Даже матери он теперь, словно враг – все Ольгу защищает, а раньше с него пылинки сдувала! Все свои неблаговидные поступки он в тот хлыст вложил, и бил, словно бы от них избавляясь.
Хлестал, пока не выбился из сил, и только тут, уронив на пол ненавистный хлыст, понял вдруг – жена уже даже не стонет. Лежал на полу кровавый комочек, маленький, худой, и невозможно было среди этой истерзанной плоти даже лицо разглядеть.
Им овладела такая паника, что сначала он просто подошел к телу и тронул его носком сапога – она даже не пошевелилась, лежала на боку, руки только еще на автомате закрывали лицо и голову. Даже слабого дыхания не было слышно. Прошел в комнату, где спали дети – спят крепко, даже не проснулись. Вышел из дома, дошел до Андронихи, взял у нее еще бутылку настойки и побрел на другой конец деревни, к старому сеновалу. В голове шумело, перед глазами стоял туман, а на душе стало легче, словно скинул он через тот хлыст все свои горести и заботы. Добрел до сеновала, зарылся там в старое прелое сено и уснул – не хотелось думать ни о чем, даже об этой над женой экзекуции. Все завтра, завтра... Все заботы, проблемы – на завтра...
Маруська шла рано утром по улице к колодцу – воды в доме не осталось, и батька погнал ее принесть, так как мучился с похмелья – подгулял вчера с хромым Изоткой. Вставать Маруське не хотелось – на печке спать было тепло и уютно, а на весенней улице ранним утром – холод и стылый мрак. Проходя мимо дома Сидоровых, она вдруг уловила какой-то странный звук, словно бы выли где-то котята, а потом вдруг поняла, что звук этот – не иначе как заливистый детский плач. Она толкнула ворота дома Сидоровых и, увидев распахнутые в сенки двери, приложила ладонь ко рту и охнула. На всякий случай взяв в руки стоящие неподалеку вилы, стала осторожно подниматься по ступенькам. Открыла дверь дома, вошла и увидела картину, которая привела ее в ужас – на полу, в луже крови, лежала на боку Ольга, рядом валялся окровавленный тяжелый хлыст, и тут же сидела маленькая Верочка, которая плакала, прикасаясь к матери и пытаясь ее разбудить. Девочка тоже была в материнской крови, потому что трогала маленькими ручками тело, не понимая, почему мама спит и не встает. В комнате заходился криком младенец.
Закричав от страха, Маруська стала отступать к двери, потом вовсе выскочила наружу и кинулась по деревне в сторону дома Варвары Гордеевны. Заливаясь слезами, принялась долбить в дверь, и когда сонная Домна открыла, не смогла сначала и слова произнести. Когда же наконец из ее речей стало что-то понятно, испуганная Домна разбудила Варвару Гордеевну и та, выслушав Маруську, тут же стала отдавать распоряжения.
– Домна, ты давай, беги к Митьке Макарову, у него Никитка, скорее всего. Маруська, сбегай быстрее до Андронихи – приведи ее тихонько. Она в четыре утра встает, поди уж не спит. Домна, прибежишь потом к Ольге, детей к нам заберешь. А где ж этот паскудник, а?! Неужель его рук дело?!
Что есть духу она побежала к дому сына и невестки, задыхаясь и кляня все на свете, в том числе и своего непутного сына, совершенно не понимая, что же произошло между мужем и женой, что Алешка так жестоко избил Ольгу. В том, что это сделал именно он, она даже не сомневалась.
Прибежав, ахнула, увидев, в каком состоянии находится невестка. Быстро схватила Верочку, унесла ее в комнату, усадив там на кроватку и попытавшись немного успокоить девочку, переодела младенца, который, надрываясь, ревел в зыбке, потом подошла к Ольге и осторожно повернула ее. Убедившись в том, что не задето лицо – она сразу же инстинктивно закрыла его руками частично вместе с головой, хотя какие-то удары туда все же попали – стала пытаться привести ее в чувство. Поднять ее одна она бы не смогла, потому нужно было дождаться Домну и Маруську с Андронихой. Да, Ольга была маленькая и худая, но Варвара Гордеевна страдала лишним весом и одышкой, а потому считала, что поднять Ольгу она не сможет. Быстро растопила печку, поставила греть воду. Тут как раз и прибежала Домна вместе с Никиткой. Увидев сестру, тот побледнел, кулаки его сжались.
– Я его убью! – кинулся в двери, но Домна преградила ему дорогу.
– Стой, Никитка! Жизнь свою искалечить хочешь из-за мужика, который нажрался и жену избил? В тюрьму же пойдешь! Держи себя в руках! Давай вот, погоди, мы сейчас ее вымоем, а ты ее на кровать переклади с полу-то! Еще не хватало, чтобы она тут застудилась! Ты сейчас не о мести думать должон, а о сестре!
Плача, они вдвоем с Варварой Гордеевной вымыли Ольгу теплой водой, стараясь смыть кровь и охая над глубокими ранами от хлыста, которые в некоторых местах представляли из себя просто куски мяса. Промокнули все раны мягкими полотенцами, Никитка, не скрывая слез, перенес легкое тело сестры на кровать.
– Никитушка, на бок, на бок постарайся – говорила Варвара Гордеевна – на спину-то больно ей будет! Все рассек, ирод, ажник живого места нет! Даже вон, по груди попалось!
Потом сказала Домне:
– Домна, вымой и собери Верочку и Ивашку, отведи к нам, сдай малым – пусть водятся. Верочка-то вся в крови Ольгиной... Сама вертайся назад – может, че помочь придется. Никитка, беги до председателя, у ей сегодня однако уроки должны быть, надо сказать ему, а то дети придут и ждать будут. Идите давайте!
Скоро пришли и Маруська с Андронихой. Андрониха, обычно безэмоциональная, на этот раз эмоций сдержать не смогла и испуганно вскрикнула.
– Варя, нешто это сын твой? – спросила она, осматривая Ольгины раны – как ишшо по лицу-то не пришлось, Хосподи?!
– Да кто ишшо-то! – слезно воскликнула Варвара Гордеевна – он, злыдень проклятый! Все она – самогонка эта! Пропил мозги совсем!
Услышав это, Андрониха вдруг рухнула на колени.
– Ты чего? – испугалась женщина.
– Прости меня, Гордеевна! Он же... у меня вечером две бутылки настойки взял! А-а-а – заревела она – я это виновата!
– Да не реви ты! Без тебя тошно! Не у тебя, так у кого другого нашел бы, у нас благодетелей-то хватаеть! Не реви, лучше вот скажи, как теперь девку выходить!
Андрониха осмотрела раны Ольги.
– В больницу бы надоть. Да вас потом участковый замаеть, сидеть, однако, сыну твоему. Я мазь сделаю, через часа два отправь кого за ней. Раны этой мазью мажьте, токмо если доктора звать станете, про ту мазь не говорите, мы для них шарлатаны нонче. Мазь та безвредная, на травах... И да, у ей раны в голове, гляди. Кровь вон сочится... Я посмотрела – глубокие, содрал кожу хлыстом то тут, то там. Придется косоньки ее отрезать, да побрить. Волосы в раны попадуть да зарастуть – мало не покажется. Мазь хорошо залечиваеть. Сиди тут, вода есть у тебя у тазу... Ранки промакивай, засыхать не давай пока, сначала мази дождаться надо – намажете, тогда другое дело. Салфетки прикладывайте к ранам, да тока так, чтобы не присохли. Усе. Пошла я готовить для ей... И не реви сама-то, ишшо не ясно ить ниче.
Варвара Гордеевна, рыдая уже в голос, нашла старую бритву и ножницы, отрезала шикарные косы невестки, побрила голову, заливаясь слезами и стараясь не обойти заботой ни одну ранку на голове.
Скоро пришел председатель вместе с Никиткой. Посмотрев на Ольгу, Лука Григорьевич побледнел, как полотно.
– А Лексей где? – спросил он у Варвары Гордеевны.
– Да хто ж его знаеть? – заплакала та – Андрониха вон говорить, он у нее вчерась две бутылки настойки брал, одну, видать, до, вторую – опосля! Вот и озверел с нее!
– Я бы энту Андрониху! – начал председатель – найду, гада, сразу к участковому поведу!
– Григорич! – Варвара Гордеевна рухнула перед стариком на колени – не губи!
– Да чего ж не губи-то, Гордеевна?! Ты на что меня толкаешь, а? Место ему в тюряге! Че бы не случилось промеж них, рази можно так? Ох, темнота мы, темнота! Мужья женок бьють ни за что ни про что! Сладу нет!
– Григорич, так ить посодят его!
– Посодят! – зло сказал тот – можеть, тогда че пойметь, да с водкой своей расстанется!
Варвара Гордеевна снова заплакала, приговаривая тихо:
– Да что же он с тобой сделал, голубонька моя! За что же он тебя так?
Она промокала раны, пока не прибежала Домна и не сменила ее.
– Как там дети-то?
– С малыми остались, ниче, те поводятся. Верочка плачет, про маму спрашиваеть все. Но те играть с ними взялись, можа, ниче, отвлекуть ее.
– Врача надо – сказал Лука Григорьевич – запустим раны, никакая Андрониха не поможеть.
Никитка закивал, соглашаясь, но в этот момент они услышали тихий Ольгин голос:
– Не надоть ни за кем ехать. Сама поправлюсь... Мама, ты со мной останешься же? Как там дети? Деточки мои...
– Олюшка! – встрепенулась свекровь – дитятко мое! С тобой я буду, с тобой, ты не переживай! И за деток не бойся, у нас они!
– Мама – произнесла она тихо, и из-под закрытых ее век скатились две слезинки – за что он со мной так?
– Алешка! – запричитала Варвара Гордеевна – Алешка, паскудник! Встречу – тем же хлыстом его отработаю, упыря!
Лука Григорьевич и Никитка вышли на крыльцо. Глядя на лицо парня, председатель сразу понял, чего тот хочет, и сказал:
– Ты это... не вздумай даже... Ольге и так тяжело, еще не хватало, чтобы ты чего натворил, а ей потом расхлебывать. Давай вот, объезди-ка сейчас всех учеников-то ее, список в школе возьмешь. Предупредить надо, что занятиев не будеть, а то соберутся. У них жа мода – пораньше ишшо приходить, все никак не наболтаются. Ничего такого не балаболь, скажи просто – заболела, мол, учительница, простыла... Чем меньше знають истинную причину – тем лучше, а то понесуть сплетни по деревне.
Никитка ушел, а к нему вышла Варвара Гордеевна.
– Григорич! Зоветь тебя Ольга-то, иди!
– В себя пришла? Хорошо! Ох, как хорошо!
Когда он подошел, она лежала уже на другом боку – видимо, свекровь помогла ей перевернуться. Глаза ее были открыты, но затуманены слезами, видно было, что она испытывает большую физическую боль, но сильнее физической была боль душевная.
– Оленька – начал председатель, но та тихо перебила его.
– Мама, выйдь на минутку... Я хочу поговорить с Лукой Григорьевичем.
Варвара Гордеевна и Домна вышли, а Ольга заговорила:
– Лука Григорьевич, миленький... Не надо врача... Он обязан будеть участковому сказать, а я того не хочу...
– Оля! Оля, да ты што! Ты же меня на преступление толкаешь, дочка...
– Пусть просто никто не знаеть, и все! Заболела я, простыла... Если Алешу поймають и посодють, свекровь моя золотая с горя умреть, понимаете? Сама я виновата... – она закашлялась – замуж пошла за него, нелюбимого, сама не любила, и он не туда свернул с этой самогонкой... А сейчас от нас, двух неразумных, не хватало, чтобы пострадала Варвара Гордеевна. Ей-то это за что? И не плачьте – все со мной хорошо будеть...
...Алексей очнулся поздно утром, когда весеннее солнце нещадно пробивалось сквозь замшелые доски старого сеновала.
Он вздрогнул и, застонав, поднялся и сел. В горле пересохло, очень сильно хотелось пить, казалось, он сейчас умрет от этой сухости во рту. Но воды не оказалось. Рядом с ним, в сене, лежала только недопитая бутылка настойки. Он взял ее, откупорил крышку и принялся жадно пить. Устранить сухость это помогло слабо, но вот голова вроде прояснилась. И тут же перед глазами встала картина того, как машет он хлыстом, опуская его на чье-то сжавшееся на полу, скорченное тело. Ольга! Это же Ольгу он вчера избил!
Он закрыл рот руками и выпучил красные глаза, представив эту картину. Как же так?! И что ему делать теперь?! А если... она умерла? Его же... посадят, не избежать тюрьмы! Он должен... что он должен сделать?
Первой мыслью было – отправиться домой и посмотреть, что там происходит. Но потом он решил, что не будет этого делать – мало ли, может, там уже участковый или милиция из города вовсю орудуют. Бежать, только побег спасет его! Ах, вот же до чего довела его Ирина и самогонка! И зачем он только связался с ней – и с той, и с другой, жизнь свою искалечил! Был он героем, а стал... стал преступником... Он вдруг вспомнил, что когда избивал Ольгу хлыстом, она даже не вскрикнула ни разу. Неужели умерла? Или сразу сознание потеряла? Господи, Господи, что же натворил-то он! Какой же он дурак и идиот!
Почти весь день просидел он наверху сарая, прямо под самой крышей, там тоже было сено, голодный, бесприютный, рот его совсем высох от того, что хотел он пить, но боялся спуститься. А ну, как сельчане уже знают обо всем и ищут его?! Он смотрел в щели меж досками на деревню и не мог понять – то ли все так спокойно относятся к произошедшему, то ли никто ничего не знает еще.
Вон пошла к колодцу знакомая фигура – Дунька. Выражение лица самое обычное, такое же, как всегда, немного угрюмое и сосредоточенное. Набрала в ведро воды и двинулась к своему дому. Неужель еще ничего не знает?
Дальше пробежал Аникушка по улице – понесся куда-то в сторону Камышовой, а по дороге встретился с толпой себе подобных ребят.
Вон Илья ходит по своему двору, что-то то чинит, то осматривает, а потом собрался и отправился в сторону сельсовета. Вот его догнала Наташа, взяла под руку, но он поспешил освободиться.
Все спокойно, тихо, как и раньше, словно бы ничего и не происходит, хотя уже должно бы происходить – если Ольгу обнаружили. И ни разу за все это время он не вспомнил о детях, которые остались там, в одном доме с истерзанной им матерью...
Он трясся от страха весь день, сидя на старом сеновале и думал только о том, как бы ему узнать – жива ли Ольга. В любом случае – ему отвечать придется, даже если она и жива. Скрутят, отвезут в город, а там и решат его участь, потому и оставаться тут нельзя. А куда пойдешь? Ни денег с собой, ничего нет – одна пустая бутылка из-под настойки Андронихи.
Вспомнив про то, как бил жену, почувствовал какое-то странное чувство, вроде как, облегчения, что ли... Словно бы всю злость свою, ненависть на эту жизнь и на несправедливости ее вложил он в эти удары.
Поздно вечером, дождавшись темноты, он выскользнул из сарая, и, хоронясь, пошел в сторону дома Варвары Гордеевны. Смотрел на уютный свет в окнах деревенских домов и думал о том, что далек он теперь от этой жизни – оказался он изгоем при живых близких и нет ему места в родной деревне. Винил всех подряд – мать, Ольгу и даже Домну, а так же Илью и шл@ху Ирку, в результате связи с которой он натворил все это, но только не себя.
Остановился около колодца – нещадно хотелось пить – зачерпнул воды, стал жадно, захлебываясь, глотать ее, по-весеннему студеную, с запахом первой листвы и свежей земли. Напившись, утер рот рукавом и стал задами пробираться к своему огороду. Трясясь от страха и предчувствий, подошел к задней калитке, проник сначала на огород, а потом подошел и к дому. Семья, видимо, уже спит – окна темные. Он даже разозлился – спят себе спокойно, пока он по деревне, как заяц, мечется.
...Варвара Гордеевна не спала – все глаза она выплакала за сегодня. Вспоминала Ольгу, разбитое тело которой вызывало жалость и снова слезы на глазах. Как выдержит все это старое, измученное сердце? Переживала и за сына своего, непутевого. Авось, как бросился в реку? Он такой – он может, боятся будет наказания. В окно тихонько поскреблись, и она встрепенулась. Вскочила, накинув на станушку теплый платок, зажгла керосинку, посветила в окно и охнула – Алексей. Кинулась в сени открывать дверь, прямо так, босиком. Увидев сына, снова заплакала, а он обнял ее, прижав к своей груди. Выплакавшись, Варвара Гордеевна надела на ноги обувь, знаком позвала сына в летник, а когда вошли туда, и он закрыл дверь за собой, влепила ему тяжелой, натруженной рукой пощечину по лицу.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.