Будильник не прозвенел — я проснулась от плача Киры. Снова кошмар или просто капризничает. Голова раскалывается от недосыпа, во рту — вкус вчерашнего растворимого кофе. Три часа утра. Впереди еще один бесконечный день, который я проживу на автопилоте.
— Мамааа! — надрывается она из детской.
Ноги ватные, но я поднимаюсь. Шторы задернуты, в комнате темно. Киры не видно в сумраке, только слышно её всхлипывания.
— Что случилось? — спрашиваю без интонации.
— Мишка упал, — хнычет она. — И боюська, там монстр в шкафу.
Я нащупываю на полу медведя, сую ей. Проверяю шкаф, отгоняю воображаемых монстров. Как обычно. В сотый раз. В тысячный.
— Спи давай, уже поздно.
— Не уходи! Посиди со мной! — она цепляется за мою руку.
Сажусь на край кровати. Она, наконец, затихает. Я смотрю в темноту пустыми глазами. Двадцать девять лет. Одна с четырехлетним ребенком. Никого рядом.
Ни друзей — все отсеялись, когда я перестала выбираться куда-либо. Ни родителей — они в другом городе, и мама слишком больна, чтобы помогать. Ни бывшего мужа — он исчез, когда Кире было восемь месяцев.
Она засыпает, а я пробираюсь на кухню. Включаю чайник. Сажусь, опустив голову на руки. Чайник щелкает, но у меня нет сил даже налить чай.
Из детской снова доносится плач. Ей снова что-то нужно. Всегда нужно.
"Я больше так не могу".
Эта мысль появляется не в первый раз. Но сегодня она обретает чудовищную форму:
"А что, если отдать её? Сдать в детдом? Всё закончится. Я наконец смогу дышать".
Собственные мысли пугают меня, но я слишком истощена, чтобы их прогнать. Вместо этого я иду к шкафу, где храню документы. Дрожащими руками достаю старую папку, листаю справочник социальных служб, который выдавали еще в роддоме.
Нахожу номер. Прижимаю телефон к уху, слушая гудки.
— Служба социальной поддержки, здравствуйте, — голос на другом конце звучит сонно. Я забыла, что еще очень рано.
— Алло, — шепчу я, боясь разбудить Киру. — Я... я хотела узнать... если мать не может воспитывать ребенка... какая процедура...
— Если вы хотите отказаться от ребенка, — голос становится официальным, — нужно прийти в сопровождении органов опеки. Документы можно оформить...
Я перестаю слушать. "Отказаться от ребенка". Эти слова бьют меня, словно током. На холодильнике — Кирины рисунки: каляки-маляки, которые она гордо называет "Мама и я".
В прихожей — крошечные розовые сандалики с потертыми носами. А с дивана выглядывает уголок её любимого одеяльца.
— Ма-ма... — из детской снова доносится всхлип.
Телефон выскальзывает из рук. Я медленно сползаю по стенке на пол. Закрываю лицо руками. Что со мной происходит? Неужели я настолько плохая мать, что готова бросить собственного ребенка?
Но я просто устала. Я задыхаюсь. Четыре года без полноценного сна. Без помощи. Без единого нормального разговора со взрослым человеком. Без возможности сходить к врачу, не таща за собой вечно ноющего ребенка.
Кира не виновата. Она просто ребенок. Это я не справляюсь.
Я встаю и иду в детскую. Она лежит на полу — должно быть, упала с кровати. Обнимает плюшевого мишку, глаза красные от слез, волосы растрепаны.
Опускаюсь рядом, прижимаю её к себе:
— Прости меня, малыш.
Она обхватывает мою шею худенькими ручками, прижимается так крепко, будто чувствует — что-то не так, будто боится, что я исчезну.
И в этот момент меня прорывает. Я плачу вместе с ней, обнимая её маленькое тельце. А потом говорю правду:
— Маме очень тяжело, Кирюш. Мама очень устала.
Она смотрит на меня широко открытыми глазами:
— Ты плачешь? — в её голосе удивление. Она не привыкла видеть мои слезы. Я всегда держалась.
— Иногда мамы тоже плачут, — отвечаю я. — Иногда даже мамы не знают, что делать.
Мы сидим так долго, обнявшись, на полу детской. И впервые за долгие месяцы я позволяю себе признать:
"Я не справляюсь. Мне нужна помощь".
Утром я сажаю Киру перед мультиками, делаю ей бутерброд. И звоню. Но не в опеку. В службу поддержки молодых матерей, контакты которой я тоже нашла в той папке.
Голос женщины на том конце звучит удивительно тепло:
— Знаете, вы не первая, кто чувствует себя так. И не последняя. Приходите, поговорим.
Через неделю я впервые оставляю Киру с няней. Иду к психологу. Говорю и говорю — о своей усталости, о чувстве вины, о страхе, что я навсегда останусь одна с дочерью, без права на собственную жизнь.
— Вы не машина, — говорит она. — Вы человек. Вам нужна передышка. Это не делает вас плохой матерью. Наоборот.
Прошло полгода. Я все еще устаю. Все еще срываюсь иногда. Все еще мать-одиночка. Но научилась просить о помощи.
Узнала про льготный детский сад для матерей вроде меня. Два раза в неделю Кира ходит в группу кратковременного пребывания, а я могу сделать стрижку, сходить к врачу или просто посидеть в кафе с книгой.
А еще я познакомилась с другими мамами в нашем районе. Мы по очереди сидим с детьми. И я наконец могу поговорить с кем-то, кто понимает.
Наши с Кирой отношения изменились. Она всё такая же энергичная, всё так же требует внимания. Но я больше не воспринимаю это как пытку.
Иногда любовь — это не безграничная жертва. Иногда любовь — это честность с собой: признать, что ты устала. Что ты не всесильная. Что тебе тоже нужна забота.
И только приняв это, можно по-настоящему быть рядом с теми, кого любишь.
Как вам рассказ? Если понравилось, то обязательно подпишитесь на канал! Впереди еще много подобных историй! Ваша Вероника Ветер!