В серой пыли вспыхивали пестрые крылья, образуя нечто неуловимое. Клубок жизни средь её останков. Миг другой и средь серого облачка являлись черные глазки, точно пара застенчивых лесных ягодок. И снова эта кутерьма и беспорядок, рожденный крохотным тельцем. За воробьем густым взглядом наблюдал мальчишка. Из недр серых глаз тянулось нечто безмолвное и трагичное. Он еще сам не знал, что это такое. Что он увидел тогда в пыльном танце воробья в детской стороне. Осознание пришло спустя несколько десятков лет, когда от мальчишки остались лишь серые глаза.
Абсолютная полнота, конечное воплощение себя как части целого мира – вот, что он увидел в том перьевом комочке. И уже тогда он ощутил, что ничего подобного нет внутри него самого. Зверь, будь то одноклеточное или тварь в десятки раз больше человека, наделена блаженным неведением относительно своего пребывания в мире. Человек же явил миру ужасную – скорее, самоужасающую, – иллюзию собственного я. Зверь – счастливый автомат, что играет роль в театре, о котором не подозревает сам. Человек – случайно ожившая марионетка, что бегает в закулисье, силясь найти выход из душных коридоров, либо иступлено колотит во все двери, стараясь найти того, кто это с ней сотворил. Но выхода из этого театра нет, и ни одна дверь не откроется.
Он искал ответы у всех жрецов современности: от психологов и до священников, но ничего не могло заполнить ту пустоту, что зияла в мышлении. Все эти пустотелые разговоры падали в бездну, точно свет в черную дыру. Одни предлагали иной мир, что ждал за выслугу лет в мире этом; другие заменяли идею смысла жизни идеей её отсутствия, либо подсовывали нелепые концепты в духе счастья или какой-нибудь более примитивной ерунды в духе удовольствия. Ему все это не подходило. Он искал что-то внечеловеческое. Что-то, что может немо подчинить волю и бессловесно вести.
Буддизм на время прикрыл прожорливую экзистенциальную дыру, позволив побродить по её поверхности, точно по замершему озеру. Временная потеря Я через медитации поначалу воодушевила, ведь если ничто не ведет Я, так, может, ответ в том, чтобы от этого Я избавиться? Но стоило только отвлечься от собственного дыхания или мысленного повторения коротких мантр, как Я возвращалось, ведя за собой целый выводок уродливых химер: мысли, эмоции, страхи.
Общество тоже предложило ему решение: слепое повиновение авторитету. Сначала школа, затем армия, затем университет. Но это все не то. Все это походило на соревнование по навязыванию собственной воли, зачастую идиотской, приправленной чужими правилами и убеждениями. И его Я никак не желало уступать. Когда он понял, что сопротивление его разума было частью эстафеты по передаче чужой воли сквозь время, он сошёл с социальных рельс. Он искал нечто, что способно покорить разум целиком, без шанса на оглядку, без возможности сделать шаг в сторону. Общество ясно дало понять, что этого здесь не найти.
Он сменил жизнь серого человека на жизнь призрака и стал отшельником. Кочевником без цели и родины. Перебивался он бездумной физической работой, не задерживаясь нигде подолгу. Портовые склады, промзоны, лесопилки, мойки машин, рытье траншей и могил - лишь то немногое, что закалило его спину и руки. Километры дорог же вытесали его ноги до марафонской стойкости. Он весь обратился в тело, что силилось избавиться от духа, паразитом точащего древесину жизни.
– Эй, дружище! Подвезти?
– Спасибо, не стоит.
– Ты куда идешь-то?
– Туда. – Он вытянул подбородок в строну бесконечной сосновой дали.
Водитель поглядел. Прищурился, будто ожидал увидеть вдалеке сияющую золотом цель странного путешественника.
– Там же нихера нет.
– Меня это устраивает.
Машина еще какое-то время ехала рядом, затем припала на задние колеса и, разбрасывая гальку, точно насравшая собака землю, рванула прочь.
Ближе к вечеру, когда он устроил привал в стороне от дороги, мимо пронеслось несколько машин. Раньше он таких не видел. Озлобленно угловатые, с усиленными бамперами. Фары их злобно сияли, расталкивая сизый сумрак. Они шли нос к хвосту, точно связанные цепью. Промчались дальше и скрылись за каменным изгибом лесного локтя. Еще несколько секунд он прислушивался к рёву моторов, но вот и они пропали, дав место угрюмой тишине, тихо спадающей с сосновых ветвей на голову путника.
Ночью его разбудил грохот. Он подумал, что это гром, но звук был слишком систематичен. Затем показалась вспышка. Затем еще одна, будто огромная искра от сварки.
Тра-та-та! Тра-та-та-та-та!
Так клокотало вдалеке около минуты. Звук осел на холодную землю, но путник больше не верил этой тишине ночного леса. Он просидел под деревом до рассвета, а затем осторожно двинулся дальше – в ту сторону, куда двигалась колонна машин.
Примерно через час он нашел следы, что сходили с дороги. Группа машин двинулась вглубь леса по широкой полосе, свободной от деревьев. Среди мятой травы путник видел остатки мелкой розовой гальки. Он шел по следам, пока вдалеке не показалась полуразрушенная арка. В стороны от неё тянулись остатки стен, беззубо торчащие кривыми пеньками. И арка, и развалины вокруг были желтыми, покрытыми наростами ползучих трав и трещинами от касания времени.
Он подождал несколько минут, затем двинулся к арке. Ворота были выломаны. Следы машин вели дальше – в туман, что синеватой дымкой застилал глаза. Путник шел, прислушиваясь к миру вокруг, что резко сократился до нескольких метров – дальше непрозрачная мгла. Воздух изменил текстуру. Стало чуть тяжелее дышать, запахло сыростью и чем-то еще, чем-то незнакомым.
Из тумана навстречу ему выплывали останки человеческих деяний: утопшая в сорняках скамейка, обломки ржавых труб, куски бетонных плит со ржавыми прутьями, торчащими точно ребра.
В десятке шагов в стороне показался свет. Будто там готовилось представление среди тумана. Он подошел и обнаружил те самые автомобили. Двери открыты. Внутри никого. В одной из машин тихо трещала сверчком рация. Он осмотрел салон. Изнутри салон подпирала железная рама. Пуленепробиваемые окна. Интерьер сдержанный и лаконичный, точно пистолетная кобура. И никаких следов людей.
Он двинулся дальше. Галька под ногами сменилась на плитку, а та привела к ступеням, обломанным и разбитым. Перила вывернуло наизнанку, точно лапы огромного членистоногого. Ржавчина же казалась кровью этой гигантской твари, чье тело, должно быть, утащили в туман местные падальщики.
Он поднялся по ступеням, точно на горную вершину, захваченную облаками, и наткнулся на стену. Пройдя вдоль неё, обнаружил, что набрел на одноэтажное здание. Зайдя внутрь, он огляделся по сторонам. Помещение походило на сторожку. Осевший под своим грузом стол, поломанный стул, большое окно и врезанное в него окно поменьше. Он подошёл и потянул за створку, затем высунул голову.
Что-то схватило его за шиворот. Дернуло с такой силой, что он вылетел через окно, разбив плечами стекло, и рухнул во влажную от тумана траву, осыпанный стеклянной крошкой.
– Ты кто?
Его прижимал к земле старик. Длинная борода связана клочьями. Глаза прикрыты, как в полудреме. Голос стальной и бесстрастный. Хватка железная. На нем серый камуфляж, ступни босые и черные. От старика пахло кисловатой сладостью, как от забродивших яблок.
– Мы спрашиваем, ты кто такой? – Повторил старик, тряхнув путника.
– Сергей. – Ответил тот, когда лёгкие отпустил спазм от удара. – Я слышал что-то случилось ночью, и вот пришел.
– Ты с ними?
Старик спросил, глядя Сергею в глаза, совершенно не меняя выражение, а потому тот не сразу сообразил, о ком речь.
Сергей отвел взгляд, затем снова посмотрел на старика.
– Люди в машинах? Нет. Я сам по себе.
Старик отпустил Сергея и поднялся. Сделал полшага назад, и Сергей увидел, как из-под куртки старика тянется черный с синим оттенком трос, сплетенный неизвестно из чего. Трос вился по ноге и уходил назад – в туман. Петлял в траве упругой змеёй.
– Он сам по себе.
Старик сказал это громко, точно декларировал для всех зрителей, что заняли места вокруг них.
Старик выставил руку. Сергей протянул в ответ. Старик помог путнику встать.
– Ай! – Сергей отстранился. На пальце выступила кровь.
Старик облизал свой палец, все также глядя на Сергея из-за дремлющих глаз.
– Ты заблудился. – Скорее объявил нежели спросил этот леший в камуфляже. – Мы поможем найти выход. Следуй за нами.
Старик развернулся и побрёл в клубы осязаемой синевы. Сергей поднялся, поглядел на рубиновую каплю, проступившую на пальце, и последовал за стариком.
– А ты кто? – Спросил он, глядя на косматый загривок, присыпанный листьями и пеплом. – Егерь?
– Нет. Мы не егерь.
– Странно ты говоришь, дед.
– Мы не привыкли говорить. Общение на языке тяжело. Неудобно.
– Кто вы?
– Мы покажем тебе. Ты увидишь путь. Следуй за нами.
Они шли по утопленным в траве плитками, пока не добрались до поваленного дерева. К нему железными прутьями были прибиты два человека. Голова одно безжизненно повисла, опершись лбом в тот самый прут по лицу и рукам его ползали жирные мухи. Второй же был еще жив. Он что-то бормотал, вяло двигая конечностями, точно приколотая к листу картона бабочка. По телу его струились тонкие полосы черного цвета, точно слизневые следы улиток. Они вели к ране в груди. Лицо умирающего напоминало блаженно бредящего. Вокруг него также летали мухи, но все не решались сесть, будто опасаясь безумства. Рядом лежали, помятые шлемы, совмещенные с противогазами, поломанные автоматы и россыпь стреляных гильз.
Сергей отошёл на шаг назад. Старик же бросил короткий взгляд на несчастного.
– Они слишком слабы. Они уже больны другим. Такие не годятся.
– Кто это и чем они больны?
Старик молча пошел дальше. Сергей последовал за ним, не желая оставаться наедине с обезумевшим полуживым.
– Что тут творится? Откуда тут люди с оружием? И кто эти вы?
– Ты давно идешь. Это слышно в твоем теле. И ты давно зовешь к единству. Это мы тоже услышали. Услышали в твоей крови.
Сергей вспомнил, как старик лизнул палец, когда чем-то уколол Сергея. Он посмотрел на багровую корку на подушечке указательного.
– Вы меня чем-то заразили?
– Нет. Ты болен с рождения, мы можем исцелить.
Старик обернулся и замер, глядя на Сергея.
– Что случ...
Тра-та-та - что-то треснуло рядом с ухом Сергея, прорвавшись сквозь вязкую дымку. Волна воздуха вонзилась в лицо. Старика же резко толкнуло в правое плечо, он крутанулся и рухнул лицом в землю. В воздухе осталась алая дымка на том месте, где он стоял.
Из тумана выбежало двое. Голодные дула автоматов скользили по воздуху носами гончих псов.
– Лечь, сука! На землю, на землю! – Дуэтом выпалили они.
Сергей только начал поднимать руки, как получил удар прикладом в затылок и каблуком берца под коленку.
Пока он падал, успел заметить, как подскочил подбитый дед. Этот леший вздрогнул подхваченной марионеткой и метнулся в сторону нападавших. Дико и безумно. Снова гаркнули автоматы. Послышался крик, сдавленный противогазом. Затем снова свинцово-пороховой лай. Земля возле Сергея бодро разлетелась на дробленые клочья. Раздался новый треск автоматной очереди, и старика повалило рядом с Сергеем.
Они оказались лицом к лицу.
– Иди за пуповиной, – сказал тот, затем неестественно выгнул шею и совершенно чудовищным движением, чуждым любому человеку, метнулся обратно на людей с оружием. Будто его туда бросила рука невидимого великана.
Раздалась последняя очередь. В воздухе кисло пахло серой. Сергей накрыл голову руками и ждал. Ничего не происходило. Издалека донесся вороний грай.
Сергей перевернулся и сел. Комочки земли свалились с него и слились с первородной сыростью. Перед ним лежало трое. Все неподвижные. Старик лежал, вывернув плечи назад, точно поломанная кукла. Лицо его тонуло в траве. Двое разоруженных подле друг друга. У одного голова указывала в сторону, обратную направлению тела. Второй же, казалось, просто уснул - так безмятежно расположились его конечности, однако вдавленная маска и глазные стекла, покрытые кровью и чем-то серым, говорили о тех муках, что забрали его прочь из туманного леса.
Идти за пуповиной? Сергей перевернул старика. Единственное, что ему пришло в голову, – это проверить тот черно-синий трос.
Сергей еще раз посмотрел на безмятежное лицо с полузакрытыми глазами. Кажется, что в старике ничего особо не изменилось. Будто бы жизнь в нем просто поставили на паузу, и он вот-вот снова очнется и заговорит, зашевелится ярмарочной куклой, но старик не шевелился. Его ярмарка прошла, все призы он уже получил.
Сергей потянул за трос и тот выпал из тела старика, вытягивая за собой пучок извитых сосудов, вперемешку с белыми сухожильными тяжами.
Сергей отвернулся перевести дух. Затем потянул дальше, пока трос с хрустом не отделился от тела. Как ни странно, крови не было. Вместо этого по камуфляжной куртки поползло пятно темной слизи. В воздухе запахло чем-то резким, подземным.
Сергей поднялся, намотал пуповину на руку и двинулся, подбирая черные петли с земли. От них шло тепло, чувствовалось движение тонких волокон.
Путеводная нить привела его к еще одному зданию. Из тумана выплывали два этажа, сколько же их было наверху – неизвестно. Над крыльцом висели табличка. "НИИ Экспериментальной микологии им. А. И. Венгера". Сергей прошел внутрь. На стенах висели фотографии в рамках. Люди в белых халатах, люди за микроскопами, люди в камуфляже в лесу. Один из них мог быть тем стариком. Кругом лежали желтые, местами сгнившие бумаги и картонные папки. На некоторых удалось прочитать названия: "Ophiocordyceps unilateralis. Опыт направленной мутации", "Перспективы миколингвистики", "Морфогенез гигантоклеточного материнского мицелия", "Об эпистемической ценности электрических сигналов Omphalotus nidiformis». Так, глядя на остатки чужого времени и труда, он забрёл в отдаленный конец здания, где обнаружил раскрытый рот бывшей лифтовой шахты, куда свисал конец троса. Лифта в этой искусственной глотке не было, однако в стене он нащупал железную лестницу. Спуститься в недра, куда тянется нечто, сплетённое с человеческой плотью? Туда, где его ждет исцеление? Откуда бы ему там взяться, в глубине? С другой стороны, разве похоже, что оно было где-то снаружи?
Сергей дернул пару раз лестницу, проверяя на прочность. Вниз сорвалось несколько ржавых чешуек. Те, что покрупнее хрустом обозначили далекое дно. Сергей проводил эхо и направился вниз.
Темнота быстро стала непроницаемой, а из-за нарастающего запаха, какой шел и от пуповины, почти осязаемой. Воздух сгустился настолько, что, казалось, при дыхании в носу оставались капли слизи. Однако Сергей не боялся. Страх будто бы остался где-то там, на земле, подле трех мертвых тел. Утонул во влажной траве.
Какой бы бесконечной не казалась лестница во тьме подземелья, точно колодец, ведущий к началу безвременья, но вот явилось дно. Сергей ступил на мягкую и топкую землю. Хотел опереться рукой о стену, но вместо сурового бетона, прижал ладонью нечто мягкое и податливое. Самое странное, что стена была теплой.
Он двинулся вглубь, расставив руки, наподобие цепкого клеща. Прошел по узкому ходу, ощущая затхлый дух земной глубины. Почти задыхаясь, едко кашляя, он выбрался из хода и оказался в широкой пещере, выстланной все тем же теплым и пахучим материалом.
– Мы здесь. – Раздался хор голосов. – Прямо.
Сергей двинулся точно на звук. Земля под ногами омерзительно чавкала, но в призыве из тьмы было что-то затмевающее ужас окружающего мира.
– Сюда, ты почти здесь. Мы рядом.
Он сделал еще несколько шагов и замер. Впереди показалось что-то похожее на еретический тотем, будто собранный язычниками в мухоморном бреду. Откуда-то сверху проникал широкий пучок света, забирая из тьмы что-то похожее на уменьшенную вышку ЛЭП. Вся она была покрыта гроздьями синеватой слизи, сплетенной черными волокнами. Тут и там между пучками неизвестного организма выглядывали фрагменты человеческих тел. Руки, ноги, головы, груди, животы. Целые и вспоротые, выдавленные и высушенные. Конструкция возвышалась над Сергеем, а от неё во все стороны тянулись черные дрожащие тяжи – пуповины.
– Ты пришел. Ты нашел нас. – Объявил десяток ртов.
– Что это? Что вы такое?
– Мы едины, мы и есть я, мы есть ты. Ты ищешь этого. Мы это ощутили. И ты готов войти в нас. Возьми и ощути.
Один из тяжей завибрировал и лопнул, упав разорванным концом точно к ногам Сергея.
– Как мне?
– Коснись пальцем. Тем, что дал кровь. И ощутишь.
Сергей потянулся указательным пальцем к лежащему на полу органу неизвестного существа. Волокна тут же выступили ему навстречу, точно чуя запах крови.
В миг контакта - краткий и яркий, точно вспышка горной молнии, - он ощутил все. Абсолютное единение со всем вокруг. Жизнь, сплетенную в бесконечно моногенную величину. Чистую и ясную. Он ощутил всех тех людей, что обитали в этом месте и тратили силы разума на воплощение общей идеи, что затем их пожрала. Ощутил каждую клетку каждой дышащей твари под туманными ветвями на десятки километров вокруг. Все они слились в единое существо, немо следующее за одной целью, что была не объектом вдалеке, а направлением: дальше, дальше, дальше! И каждая живая клетка тянулась вовне, тянулась вглубь и ввысь, силясь распространить себя вовне.
Краткий миг, переполненный бытием, оборвался. Сергей рухнул на колени под тяжестью собственной ничтожности в сравнении с ощутимым.
– Теперь приди сам. – Прогремели голоса. – Приди к нам.
Сергей потянулся к дрожащему концу пуповины. Не зная, что делать, он припомнил, откуда тянулся трос у старика. Он поднял одежду и приблизил отросток к животу. Миг острой боли, лишь миллисекунда огня – и все прошло. Боль разлетелась по необозримым внутренним просторам.
– Теперь ты дома. Теперь только мы. – Сказал он собственным голосом, вторя гулу вокруг. Мир его сплелся с мирами других людей и существ попроще. Все они обратились в единое знание. Он знал все, что знали они. Они знали все, что знал он, и все ради одной цели.
Дальше, дальше, дальше!
Но он ощущал еще нескольких чужаков. Они бродили в тумане слепыми детьми. Бродили, выставив огнестрельные конечности с единственным сияющим глазом. Говорили друг с другом сдавленными голосами. Он видел их глазами птиц, слышал их заячьими ушами, чувствовал стромой земли, как собственным языком. У этих чужаков есть два пути: стать единым, стать сущим, либо стать пищей, как стали те четверо, что уже отдавали соки земле, пронизанной голодными канальцами. Но они больны чужой волей. Такие годятся только на корм.
Тело Сергея двинулось наружу и исчезло в скользкой и холодной синеве. Спустя какое-то время по лесу разлетелся треск. Еще миг и тишина легла к стройным сосновым кольям. Еще несколько тел опустилось в прохладную землю, готовые быть переваренными.
Воробей на окраине леса встрепенулся, ловя перьями последние лучи солнца. Прыгнул подальше от черно-синей ползучей штуки и полетел прочь. Будто и не было, будто он только привиделся.