Весенним днем в Белоруссии
Тёплая весна 1984 года разливалась по белорусским просторам, словно мёд по краюшке хлеба. Солнечные лучи золотили поля и перелески — те самые места, где четыре десятилетия назад земля содрогалась от крови и слёз. Мало кто из проезжающих мимо мог представить, что здесь когда-то горели деревни и гибли люди. И вот теперь сюда, в эту обманчивую тишину, приехали киношники во главе с хмурым и сосредоточенным Элемом Климовым.
Режиссёр часами бродил по окрестностям, вглядываясь в землю под ногами, словно пытался разглядеть следы давно отгремевшей войны.
— Тут всё должно быть настоящим, до мурашек по коже, — говорил он помощникам, стоя на пригорке и щурясь от яркого солнца. — Никаких павильонов и декораций. Люди должны чувствовать эту землю, как будто сами по ней ходили тогда.
Местные жители поглядывали на приезжих с любопытством, а некоторые — с тревогой. Для них война не была страницей учебника истории. Она жила в памяти, в снах, в шрамах на телах и душах. Они ещё не знали, что Климов позовёт их в массовку — не играть, а просто быть собой, людьми, помнящими ужас нацистских карателей.
Никто тогда даже представить не мог, что фильм, который вот-вот начнёт сниматься на этих полях, войдёт в золотой фонд мирового кино. Что он заставит плакать и думать миллионы людей в разных странах. Что его будут изучать киноведы и обожать именитые режиссёры. И что даже в 21 веке, в эпоху компьютерных спецэффектов и огромных бюджетов, эта картина останется эталоном правды о войне.
Долгий путь к экрану
История создания фильма «Иди и смотри» началась не здесь. И не в 1984 году. Она взяла своё начало гораздо раньше. Однажды Элем Климов листал страницы книги белорусского писателя Алеся Адамовича «Я из огненной деревни». И тогда он почувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Свидетельства выживших в огненном аду карательных операций людей были невероятно бесчеловечными. Они читались как страшная сказка, в которую невозможно поверить. Но это была правда.
Климов схватил телефонную трубку. Он, не раздумывая, набрал номер Адамовича.
— Алесь, это невыносимо. Я всю ночь не спал. Как же так вышло? Весь мир трубит о Катыни, а о сотнях сожжённых белорусских деревень почти не знают! — голос режиссёра дрожал от волнения.
Для Климова это было личным. Мальчишкой он пережил эвакуацию из пылающего Сталинграда. До конца жизни помнил, как горел родной город, как ревели немецкие бомбардировщики в небе, как плакали дети и женщины. То, что довелось увидеть маленькому Элему, впоследствии стало частью его как художника.
Но замысел превратить книгу Адамовича в фильм натолкнулся на стену непонимания. Чиновники от кино встретили идею без энтузиазма. Их смущало многое: и сомнительная, с их точки зрения, репутация режиссёра, и первоначальное название Убейте Гитлера, и, главное, полное отсутствие в сценарии привычной для военных фильмов того времени героики.
— Да поймите же вы, — Климов в отчаянии пытался объяснить своё видение на худсовете. — Название — это метафора! Речь о том, что каждый должен убить Гитлера в самом себе, в своей душе!
Но чиновники качали головами. Любой фильм о войне должен был прославлять подвиг народа и руководящую роль партии. А здесь? Идея показать войну как вселенский ад казалась опасной.
Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Пётр Машеров. Кстати, сам бывший партизан. Вот, он горячо поддерживал проект. Но его голоса оказалось недостаточно. Этого было очень мало, чтобы сдвинуть бюрократическую машину с места.
А потом судьба нанесла Климову страшный удар. А автокатастрофе погибла его жена. Лариса Шепитько была талантливейшим режиссёром. Вскоре такая же участь постигла и Машерова. Элема как будто подкосило. Он отстранился от кино, замкнулся в себе. Фильм, казалось, так и останется нереализованной мечтой.
Возвращение к замыслу
Шли годы. Страна менялась. Приближалось 40-летие Великой Победы, и в Госкино вспомнили о проекте Климова. И, представляете, предложили запустить картину наконец-то. Это казалось невозможным в 1977 году. Но стало реальностью в 1984-м.
Только вот название пришлось сменить. Брат режиссёра листал Библию. И вот, он наткнулся на строки из Откровения Иоанна Богослова. Так родилось новое имя будущего шедевра — «Иди и смотри».
А потом начались съёмки. То, что происходило на площадке, многие члены группы потом вспоминали как пограничный опыт между кино и реальностью. Кастинг на главную роль превратился в испытание человеческой психики. Климов искал мальчика, который смог бы прожить историю белорусского подростка Флёры.
Перед режиссёром предстал худенький четырнадцатилетний Алексей Кравченко. Парнишка с живыми глазами и открытым лицом. Климов сразу почувствовал — вот он! Это тот самый парнишка, которому предстоит пройти через этот ужас.
— Лёша, понимаешь, что тебе придётся пережить? Твой персонаж на экране должен постареть лет на пятьдесят. Мне нужно, чтобы зритель видел, как война уничтожает в тебе ребёнка, — говорил режиссёр, глядя мальчику прямо в глаза.
Кравченко не испугался. А может, просто не до конца понимал, что его ждёт. В итоге съёмки для юного актёра превратились в настоящее испытание. По воспоминаниям очевидцев, после особенно тяжёлых сцен Лёша плакал, не в силах выйти из роли.
Сцена, которая не вошла в фильм
На площадке царила гнетущая атмосфера. Климов требовал абсолютной достоверности. Чтобы добиться нужного эффекта, он шёл на настоящие провокации — стрелял над головой актёров из боевого оружия, использовал для массовки людей, переживших войну, заставлял Кравченко смотреть кадры военной хроники.
Иногда, после съёмок, когда группа собиралась у костра, Климов становился разговорчивым. В один из таких вечеров он поделился с коллегами:
— Знаете, есть у меня задумка одной сцены... Она должна была стать сердцем фильма. Я её называю Круговой бой.
Режиссёр закрывал глаза, словно видел эту сцену перед собой.
— Представьте: огромное торфяное болото, а посреди него — клочок леса. Немцы и партизаны сражаются насмерть, но отступать некуда — кругом топь, горящий торф. Они уже обезумели от крови и ярости, в них почти не осталось человеческого. А между ними — мирные жители, дети, старики... Солнце застыло в небе и смотрит на этот кошмар, ждёт, когда люди перебьют друг друга. Настоящий конец света.
Группа молчала, потрясённая описанием.
— А почему мы её не снимаем? — осторожно спросил кто-то из ассистентов.
Климов поморщился, словно от зубной боли.
— Сначала были проблемы с организацией, — он потёр переносицу. — Потом наступила зима. А теперь... теперь я думаю, что зрителю и так будет тяжело. Может, оно и к лучшему, что не сняли. Адамович тоже так считает.
Много лет спустя бывший зампред Госкино СССР Павленок признался, что эта сцена была принципиально неприемлемой. По его словам, она уравнивала обе стороны конфликта в бесчеловечной жестокости. Такой взгляд на войну был слишком радикальным! Даже для перестроечного кино.
Второе рождение шедевра
Фильм вышел на экраны в 1985 году. Публика разделилась. Одни были потрясены до глубины души. Другие обвиняли авторов в чрезмерном натурализме. Кто-то выходил из зала. Просто не выдержал эмоционального напряжения. Но уже тогда стало ясно — Климов создал нечто выходящее за рамки просто фильма о войне.
«Иди и смотри» превратился в визуальную притчу о природе зла. О том, как война калечит человеческие души. Хотя в основе сюжета лежали конкретные исторические события. Это были нацистские карательные операции в Белоруссии. Но всё равно картина обрела универсальное звучание.
— Мой фильм не только о той войне. Он обо всех войнах, что были и будут. О том, как легко человечество забывает уроки прошлого, — говорил сам Климов в редких интервью.
Интересный парадокс! На Западе фильм оценили выше, чем на родине. При создании «Спасти рядового Райана» Стивен Спилберг вдохновлялся работой Климова. Он сам об этом смело говорил. Квентин Тарантино как-то сказал, что знает об этом фильме всё, но боится его смотреть. Настолько сильно он может повлиять на его собственное творчество.
С годами картина не теряла своей силы. Наоборот, как хорошее вино, она становилась только крепче и насыщеннее. А в 2017 году произошло второе рождение шедевра. Карен Шахназаров сделал полную цифровую версию. Обновлённый фильм показали на Венецианском кинофестивале. И он ошеломил новое поколение зрителей и критиков.
Наследие и признание
Сегодня «Иди и смотри» 91-й в списке 250 лучших фильмов по версии IMDb. И стоит выше многих прославленных картин. А ведь в советское время фильм почти не выдвигали на международные фестивали. За рубежом он стал по-настоящему известен только в 90-е годы.
Для самого Элема Климова эта картина стала финальным аккордом. Окончанием режиссёрской карьеры. После неё он не снял больше ни одного фильма. Хотя прожил ещё почти двадцать лет. Выплеснув на экран всю боль и все мысли о войне, он словно исчерпал себя как творец.
— Что ещё можно сказать человечеству? — размышлял он в одном из поздних интервью. — После такого фильма мне казалось, что все слова уже сказаны.
Вот смотришь «Иди и смотри» сегодня и поражаешься, насколько современно и актуально выглядит эта картина. Особенно в реставрированной версии. В мире военные конфликты по-прежнему вспыхивают то тут, то там. Но людям всё так же не хватает сострадания и памяти. Здесь послание Климова звучит как набат.
А та не снятая сцена Кругового боя? Отказ от неё, возможно, был актом милосердия по отношению к зрителю. Фильм и так получился мощным и пронзительным. Настолько, что многие признаются — смотреть его целиком с первого раза почти невозможно.
Режиссёр словно пожалел нас, оставив за кадром то, что могло оказаться непосильным грузом для психики. И в этом тоже проявился его гуманизм. Та самая черта, которая красной нитью проходит через всю картину, несмотря на показанные в ней ужасы войны.
Так родился фильм, заставляющий думать реально, чувствовать до боли и помнить всегда.